Пуля нашла героя - Андрей Курков

«Удивительное создание — попугай», — думал с восхищением Костах Саплухов, сидя вечером в своем номере за чашкой чая и глядя на сонную сине-зеленую птицу, раскачивавшуюся лениво на проволочных качелях внутри клетки.

Дверца в клетку была открыта — ученый всегда на ночь открывал ее: вылететь в открытую балконную дверь попугай не мог из-за тонкой тюлевой занавески. Но было больше всего ученому удивительно то, что попугай, казалось, и не собирался никуда улетать. С девяти утра до шести вечера с небольшими перерывами, организованными скорее для Саплухова, чем для птицы, начитывал он в микрофон десятки и сотни стихотворений, выученных за свою долгую концертную жизнь. Лениво крутились магнитофонные бобины. Уже не одна стопка их высилась на подоконнике и краю стола. На каждой коробке была проставлена карандашом дата записи и время. А попугай все продолжал и продолжал без устали и не повторяясь. Иногда Саплухов узнавал стихотворения, но большей частью стихи были совершенно незнакомыми, что ставило ученого немного в тупик, так как считался он филологом и по роду своей профессии должен был знать родную советскую поэзию.

«Удивительное создание — попугай, — думал он. — Такая маленькая головка, даже трудно поверить, что в ней есть мозги! И при этом уже записано больше полутора тысяч стихотворений, и неизвестно, сколько еще в этой птичьей головке их хранится!» Подумав о птице, вспомнил Саплухов неприятную и одновременно приятную своим результатом историю с бывшим хозяином попугая. Конечно, все эти протоколы, письма в Институт русского языка и литературы, все это вызывало неприятные воспоминания. Но то, что этого липового ассистента все-таки посадили — не могло не радовать. Ведь теперь попугай перешел к Саплухову как бы по наследству и не надо было спешить с работой, не надо было нервничать, думая что хозяин может его забрать и уехать куда-нибудь к себе домой. Теперь хозяин был он — Костах Саплухов, советский ученый филолог. А прежний хозяин вернулся к себе на родину — в тюрьму. Надо же было так напиться, чтобы представиться поэтом и попытаться изнасиловать доверчивую и, должно быть, глуповатую москвичку, отдыхавшую в Ялте вместе с папой — полковником милиции. Но теперь-то все равно. Каждому свое, а Саплухову — уникальный попугай с феноменальной памятью, и один Бог пока знает, с какими еще возможностями: на этом попугае, помноженном на советскую поэзию, можно было не только докторскую защитить, но и намного выше забраться. Кто бы он был без попугая?

Улыбка появилась на широком пухловатом лице Саплухова. Вспомнил он, как благодаря случаю узнал о существовании этого попугая. Счастливый был этот случай.

А Кузьма тоже смотрел не без интереса на своего нового хозяина, смотрел вполглаза, притворившись сонным. Смотрел и, должно быть, тоже о чем-то думал. Но вот о чем? Никто, кроме Кузьмы, пожалуй, и не знал, о чем.

Взгляд Саплухова стал удивительно нежным. Он встал из-за стола, подошел к клетке, наклонился над ней и прошептал:

— Золотая ты моя птичка! — и улыбнулся по-доброму, будто был перед ним его собственный спящий ребенок, а не бодрствующий, но притворяющийся сонным попугай.