Алло, Люся, это я! - Виктор Коклюшкин

Теперь-то я понимаю, что никто и не думал осаживать капитана Сеткина, наоборот – его черная слава была на руку командованию, чтоб боялись военнослужащие гауптвахты, чтоб отпугивать сорвиголов, которых много было во дни становления ракетных войск стратегического назначения.

А уж Сеткин старался! Зимой зайдет в камеру: «Ну как, тепло?» «Тепло». Стекло разобьет: «Теперь холодно будет!» А если скажут: «Холодно», стекло разобьет и скажет: «Да разве это холод, вот теперь – холод!» Построит на втором этаже вдоль камер арестантиков, у кого срок кончился, показывает два пальца: «Сколько?» «Два!» «Дурак! Римское пять. Пять суток!» А он имел право добавлять до пяти суток. Показывает другому два пальца: «Сколько?» «Пять!» «Дурак – это два. Двое суток ареста!»

Утром на разводе начальник караула лейтенант или старший лейтенант командует: «Равняйсь! Смирно! Равнение на средину!», а тот: «Отставить! Равняйсь! Смирно! Равнение на мой …!» И смотрят арестантики ему ниже пояса, вытягиваясь в струнку.

Упивался своей властью. По ночам заставлял стройматериалы со строек воровать. А не пойдешь – пять суток ареста!

И начальники караулов его боялись – мог любого оставить. На первом этаже офицерская камера. А караулы на гарнизонную гауптвахту снаряжались от каждой ракетной площадки по очереди: трехсменные посты и двое выводных – это на работу арестантиков выводить, если работа есть.

Я первый раз выводным попал. Зима, холод… Гауптвахта от площадки в 32-х километрах. Приехали мы на своем зеленом автобусе, сменили старый караул. Держимся не как охранники, а как арестанты – такое ощущение. Сеткин, будто крыса, туда-сюда, туда-сюда! Ищет, к чему бы придраться. Смотрю, наш старлей уже заикается. Оно и понятно, ведь эта сволочь может следующую звездочку на погонах отодвинуть.

А выводные, оказывается, чтоб не скучали, вечером и ночью посменно центральную улицу патрулировали. Темно, окна горят, оттуда голоса доносятся, где-то музыка играет, а ты ходишь с автоматом на плече между пятиэтажек, вдоль магазина с полуосвещенными витринами; на площадь выйдешь, если поздно – там никого и темный Дворец культуры. Странно как-то все…

Но прошла ночь – настало утро. И выпало мне вести на работу 11 человек раздолбаев – военных строителей. Почему я их так назвал? А потому что строить в тайге в мороз, в дождь, грызть грунт, месить бетон круглые сутки без перерыва, чтоб рапортовать Москве, что еще одна ракетная площадка встала на боевое дежурство, – тут одним уставом не обойдешься, на многое приходилось славным отцам-командирам закрывать глаза. И уж если попадал кто на гауптвахту из строителей, это уж был тип отпетый.

И вот повел я их с лопатами и ломами дорогу чистить, лед колоть. Они колонной по двое спереди, я – сзади с автоматом. Еще четыре месяца назад по Москве гулял, теперь черте где людей с автоматом веду.

Дошли до нужного места. Они стали дорогу чистить, а я – караулю.

Поработали энергично часок, а потом говорят мне: «Отпусти нас: сигарет купить, письма взять в казарме, а мы к полвторому вернемся». Ну, я вижу, просят по-хорошему, говорю: «А если поймают?» – у них ремней-то поясных нет, на гауптвахте отбирают. Они говорят: «Да мы тут все знаем, мы тут задворками…»

Отпустил я их, разлетелись они, как стая, один я на пустой улице с автоматом. Народу мало, но кое-кто из офицеров косится. Чтоб не маячить, зашел я за угол пекарни, жмусь там, прячусь от лишних глаз и от ветра, поглядываю на часики свои никелированные. Дождался полвторого, вышел из-за угла – никого! Хоть бы один арестантик, хоть бы!.. Подождал до без двадцати – нет их! «Всё! – понял. – Они на свободе, а я – в камеру! К Сеткину на измывательство!»