Пуля нашла героя - Андрей Курков

Прошло два месяца, а Марка все не освобождали. Он давно уже сдал книги в библиотеку, а новые не брал, боясь, что не успеет их прочитать. Однако время шло, и все продолжалось по-старому. По-прежнему почти каждый день Юрец приводил кого-нибудь из друзей послушать попугая. По-прежнему друзья оставляли в уплату всякие съедобные мелочи, но только теперь Юрец отрезал себе большую часть «гонораров», а иногда и полностью забирал принесенное.

Кузьма за два месяца освоил еще десятка два зэковских стихов, а Марк начинал их понимать и, естественно, стал понимать зэковские разговоры между собой. После этого его время от времени посещала неизвестно когда и где услышанная фраза: «У каждого человека столько культур, сколько языков он знает». Фраза звучала странно, но смысл ее был понятен.

И вот как-то утром после завтрака в камеру зашел знакомый надзиратель, любивший поделиться с Марком мыслями о только что прочитанных книгах. Вот и в этот раз Марк ожидал от надзирателя устной рецензии на новый роман украинского писателя Вадима Собко «Залог мира». Но надзиратель был хмур и, видимо, в мыслях своих был в это утро далек от литературы.

— Забирают тебя, Маркуша, — сказал он упавшим голосом. — Мне только что сказали. Я хотел вступиться, но чуть не получил…

Мурашки пробежали по спине артиста.

— Куда забирают? — испуганно спросил Марк.

— На свободу… — с трудом выдавил из себя надзиратель.

— На свободу? — полушепотом повторил Марк, не понимая причину такого мрачного настроения своего надзирателя. — Это же хорошо…

— Хорошо? — теперь уже полушепотом повторил с недоумением надзиратель. — Тебе хорошо… а я с кем останусь?..

Испуг Уже прошел, и к Марку вернулась светлая вера в скорое светлое будущее.

Надзиратель тем временем вытащил из кармана гимнастерки бумажку и протянул ее Марку.

— Что это? Твой адрес? — спросил Марк, разворачивая маленький четырехугольничек.

— Адрес тюрьмы, — ответил надзиратель. — Если снова возьмут, попроси, чтобы тебя снова сюда прислали… Начальник говорил, что у тебя друзья в ЦК, неужто не устроят?..

Марк пообещал.

— Ну ладно, — тяжело вздохнул надзиратель. — Собирай вещи и жди.

Надзиратель ушел. Марк осмотрелся.

— Какие вещи? — спросил он сам себя, заглядывая под нары.

Все вещи, находившиеся в камере, принадлежали тюрьме, и Марк не хотел брать чужого.

Кузьма с интересом наблюдал за хозяином, расхаживавшим по камере широкими шагами свободного человека.

Наконец дверь снова открылась. В проеме стояли двое надзирателей и начальник тюрьмы Крученый.

— Вы готовы? — спросил начальник тюрьмы.

— Да, — ответил Марк, поправляя на носу очки с толстыми стеклами.

— Тогда пойдемте!

Марк взял клетку с Кузьмой и подошел к двери.

— Птицу оставьте! — строго проговорил Крученый.

— Как? — вырвалось у Марка. — Как оставить? Где?

— Здесь оставьте, — спокойно продолжал начальник тюрьмы. — Амнистия распространяется только на вас. По состоянию здоровья. Птица на здоровье не жаловалась и, значит, остается досиживать срок.

Марк сделал несколько шагов назад и остановился посередине камеры, крепко сжимая в правой руке кольцо клетки.

— Выходите! — требовательно прогремел Крученый.

— Нет, разрешите мне тоже тогда…

— Что тоже?

— Тоже досидеть свой срок… я ведь без птицы — никто… так просто, паразит…

— Совсем болен, — покачал головой Крученый. — Еще каюкнется тут в тюрьме… А ну, отберите у него птицу и выведите за ворота! — приказал начальник надзирателям. — И туда же ему чемодан его вынесете! Все, исполняйте!

И Крученый простучал по коридору тюрьмы тяжелыми подошвами сапог.

Надзиратели навалились на артиста, отобрали клетку, а его самого, завернув руки за спину, провели коридорами и отпустили только за тяжелыми железными воротами, отделявшими свободу от тюрьмы.

Там Марк опустился на землю, ослабевший от внутренней борьбы. Уселся прямо под воротами на прогретом солнцем булыжнике. В глазах собирались слезы.

За спиной на мгновение снова открылась дверца, и возле Марка мягко опустился его чемоданчик с обычным гастрольным набором вещей.

«Нет, я отсюда один не уйду, — упрямо думал Марк. — Я здесь буду сидеть, пока не освободят Кузьму…» Под вечер из ворот тюрьмы вышел Крученый с сыном. Увидев сидевшего на булыжнике артиста, Крученый остановился, посмотрел на бывшего подопечного с некоторой симпатией и даже с сочувствием.

— Ехали бы вы домой, товарищ Иванов!

— Я буду сидеть здесь, пока вы не освободите попугая! — как-то по-птичьи резко выпалил Марк. Лицо начальника тюрьмы изменилось.

— Па, выпусти птичку! — попросил тут папу Володя.

— Не встревай! — рявкнул на сына Крученый. Потом обернулся к Марку. — Скажите, если я ее освобожу, вы ее выпустите из клетки?

— Что? — Марк не понял странный вопрос. — Что вы говорите?

— Я говорю, товарищ Иванов, что вы в душе надзиратель! Вы же всю жизнь попугая в клетке держите! Вы даже в камере его полетать не выпускали, хотя камера по сравнению с вашей клеткой!.. И вы мне говорите: освободите! Да я и без вас бы освободил птицу и выпустил бы ее на волю, если б не была она осуждена советским судом за серьезное преступление. Ясно?

Марк вздохнул тяжело и уставился на булыжник.

— Мой вам добрый совет — уезжайте домой! — сказал напоследок Крученый и потащил за руку своего сына прочь.

А мальчишка все оглядывался и с интересом и сочувствием смотрел на оставшегося сидеть под воротами тюрьмы дядю.

— А я отсюда без Кузьмы не уйду! — разглядывая булыжник мостовой, проговорил упрямо Марк.

Однако уже на следующий день голодного и простудившегося ночью артиста связали и в таком состоянии погрузили в поезд, шедший в Москву.

Надзиратели, «провожавшие» его на вокзале, поручили проводнику кормить пассажира из рук и освободить его от веревок только в ближнем Подмосковье.

Лежать на нижней полке со связанными руками и ногами было неудобно. С трудом Марк поворачивался иногда с боку на бок. Хотелось поглядеть в окошко, но соседей в купе не было, и некого было попросить приподнять его хотя бы на минутку, чтобы смог он выловить своим больным взглядом из проносящихся мимо пейзажей какую-нибудь красивую картинку, какой-нибудь очаровательный кусочек своей великой Родины.

А как только вспоминал он об оставленном в тюрьме попугае — сами собою лились из его глаз слезы, и щипали щеки. И кожа щек уже чесалась, но руки были связаны, и болели перетянутые тугой веревкой кисти.