Веселые и грустные истории про Машу и Ваню - Андрей Колесников

Ничего более убедительного мне в голову не приходило. То есть разговор предстоял короткий.

Мы пришли в детский сад, Маша сразу заглянула внутрь и сказала:

– О, а Виталик не пришел!

Я подумал, что мальчик-то не дурак. Он понял, что Маша и в самом деле может все сказать своему папе, и, наверное, сказался больным. Или что-нибудь еще придумал. Дети ведь чертовски изобретательны, подумал я, невольно вспомнив себя в Машином возрасте.

Интересно, что он придумает назавтра. И что, он вообще, может, перестанет ходить в детский сад? Потому что я-то не перестану.

На следующее утро я опять пошел с Машей в детский сад.

– Здесь? – спросил я ее.

– Да! – сказала она.

Маша присела на корточки и стала раскачиваться вперед-назад, давясь душившим ее смехом.

– Что с тобой, Маша?

– Ничего-ничего, – пыталась успокоиться она.

Я подумал, что у нее началась истерика и что лучше уж теперь она не пойдет в детский сад. И вообще не будет сюда больше ходить, в конце концов ей осталось две недели, а в сентябре она идет в первый класс, потому что время летит быстро. Как-нибудь уж пролетят и эти две недели.

– Папа, – сказала Маша, – давай ты ему сегодня не будешь ничего говорить. Давай посмотрим, как он себя сегодня будет вести. Может, он захочет извиниться.

– Ты правда этого хочешь? – переспросил я.

– Правда, – сказала она. – Правда.

Я согласился. В конце концов, она, возможно, была права. Но у меня все-таки был план. Когда Маша ушла, я подозвал воспитательницу и спросил ее, как такое могло случиться.

Она очень удивилась, выслушав меня:

– Но я ничего этого не видела! И Маша мне ничего не говорила!

– Но она же рассказала, что вы возмутились страшно! Воспитательница казалась сильно испуганной. Она призналась, что работает воспитательницей вообще-то первую неделю. Могла ведь и от испуга сказать, что Маша ей ничего не говорила.

– Ладно, – сказал я. – Разберемся.

К сожалению, вместо того чтобы разобраться на месте, я уехал в командировку. Но вечером я позвонил Маше и спросил ее, как вел себя Виталик.

– Ты знаешь, хорошо, – сказала она. – Ну, неплохо. Мы старались не вспоминать о случившемся.

Интересно, откуда она выудила эту фразу. Скорее всего, из какого-то сериала на СТС, который она постоянно смотрит.

– Маша, – сказал я, – а почему воспитательница говорит, что ты ей вообще ничего не говорила?

После некоторого молчания я услышал:

– А, да, я забыла ей сказать. Точно-точно.

– Маша, – медленно сказал я, – а что, если и всей этой истории, которую ты мне рассказала, тоже не было?

– Почему не было? Была! – Она нисколько, впрочем, не удивилась этому вопросу.

– Или не было?

– Папа, у меня царапина осталась! – крикнула она. – Ты приедешь, я тебе покажу!

Я мигом чуть не потерял сознание, только представив эту царапину и всю эту картину… как она отбивалась от этого насильника…

Я вернулся следующей ночью, она уже спала.

Ее мама удивилась, что дочка так быстро заснула:

– Надо же, еще минуту назад о чем-то с Ваней разговаривала.

– Ты знаешь, что Виталик из детского сада ей в трусики пытался залезть?

– Странно, – задумчиво сказала Алена, – а такой воспитанный мальчик…

– То есть Маша тебе ничего не говорила?

– Нет, – сказала Алена, по-моему, огорченно. – Ни слова.

Я зашел в детскую и сказал:

– Маша, открой глаза, все равно же не спишь. Она открыла, спустилась со своего верхнего яруса ко мне.

– Покажи мне, пожалуйста, царапину, – попросил я. Она показала. На правой руке была царапина.

– Но ведь это какая-то другая царапина, – сказал я. – Это не оттуда царапина. Ты что, врешь мне? Ты придумала всю эту историю? Зачем?

– Царапина? – переспросила она и поглядела на нее с таким озадаченным видом, как будто до сих пор эта царапина была там, где надо, и вот совершенно неожиданно перескочила на руку. – А, да. Это же мы с Сашкой бегали наперегонки, и он за меня цеплялся.

– Так зачем ты все это придумала? – спросил я. – Про Витю?

Мне было очень плохо. Я думал, может, она чувствует недостаток моего внимания к ней и вот решила обратить на себя мое внимание, интуитивно почувствовав, что заденет меня больше всего на свете. Или, может, еще что-то случилось в ее жизни. И у меня было ощущение, что случилось нечто непоправимое.

– А это было, папа, – убежденно сказала она. – Я ничего не придумала. Это все было.