Цветочный крест - Елена Колядина

— Девки пьяные, — удивилась Феодосья, не прерывая труда. — Откуда оне здесь взялись?

— Лешенька, елда наша рябиновая-я, — пьяно хохотали девки. — Брось кручиниться! Иди к нам, поети нас напоследок!..

— Поети-и! — передразнил леший. — Мне, может, до утра только и живота осталось. Я, может, сейчас об вечном думать должен?

— А мы про что? И мы — об вечном.

Леший вдруг приободрился и тряхнул кудлатой болотной бородой:

— А! И не еть — умереть, и еть — умереть, так лучше уж поеть, а потом умереть! Э-эх, девоньки!

И тут же смех умножился, и затрещали сосны.

Феодосья подняла голову.

На крепких нижних ветвях сидели блудищи — Феодосья сразу узнала их по распущенным волосам и большим голым грудям, и весело глядели на Феодосью. А меж блудищами восседал мужичок с шишковатой головой. Он с размаху охапил девок за чресла, ущипнув за пухлые стегна, отчего девки взмахнули жирными, как карпы, чешуйчатыми хвостами.

Феодосья подняла брови.

— Так ты леший?

— А ты думала — поп в колоде почивает? — задиристо вопросил леший, приготовившийся похотствовать перед смертью на весь размах.

— Ой, матушки мои, да ведь аз с разбойником тебя спутавши, — плеснула рукой Феодосья.

— Спутавши? — недоверчиво переспросил леший. — Выходит, аз дондежи не помру?

— Нет, пока не помрешь, — заверила Феодосья. — Я про другого разбойника говорила, не про тебя.

— Девки, — крикнул леший, скатился под сосну, на подстилку из мха, и пустился в коленца, треща валежником и давя мухоморы. — Живем!

Русалки захохотали еще рьянее.

— Феодосья, а ты чего здесь долбишь?

— Домовину себе готовлю.

— Никак, помирать собралась? — заинтересовалась компания.

— Истинно.

— Ну, чего ж, дело хорошее. А как преставиться надумала? Удавиться али это… серпом по дышлу? — деловито спросил леший.

— Это уж, как смерть решит.

— Нашла на кого положиться, — укорил леший. — Она тебе решит!.. Тяп-ляп, спустя рукава. Давай, мы тебя придушим? А перед тем погуляем! Со звоном!

— Али утопим, — предложили русалки. — Но только опосля плясок, песен и блуда. Помирать, так с гуслями!

— Спасибо вам, жители лесные и речные, только аз перед смертью те муки приму, какие мне Господь предписал, — вежливо, но твердо промолвила Феодосья.

— Послушайся нас, предпишет он тебе скуку смертную, — наперебой зашумели русалки. — Помрешь от болезни али от мора — тьфу! То ли дело, напиться до смерти!

— Али уетись вдребезги! — вскрикнул леший. — А если что, я, ведь, и на женитву согласен.

Феодосья покачала головой.

— Ну, как знаешь! Пошли, девки, там у меня мухоморы настояны.

— Дудку не забудь, — завопили русалки.

И вся гульба ринулась вглубь леса, в сторону озера — предаваться злострастию.

— Вот же блудищи, вот шишка женонеистовая… — вздохнула Феодосья. — Срам! Титьки с решето, и хоть бы прикрыли какими ветками али травой.

Проводив шум гульбы, она взмахнула топором и ожесточенно ударила по колоде.

Раздирая в кровь руки, не помня себя, Феодосия, наконец, выдолбила подобие корыта. Примерилась, улегшись в колоду. Лежа в домовине, Феодосия посмотрела на небо, надеясь увидеть мерцающую звездочку — ее Агеюшку, но твердь небесная оказалось наглухо затянутым тучами. А может, это сосны сомкнули свои натруженные ветви. Лишь в зеницах Феодосьи, от натуги, переливались синие маслянистые всполохи, похожие на перья голубя. Голубь напомнил Феодосье Святого Духа. Она вскочила и, с придыханием молясь, потащила колоду к избушке. Вернулась за второй — крышей ее домовины, дотащила и ее. Впрочем, осилить перемещение второй колоды Феодосье помог леший: ежели бы Феодосья внимала окружающему, то услышала бы, как весело кряхтя и подбздехивая, лесовик подхватил волочащийся по земле комель и пронес его на шишковатом плече до избушки отшельницы. Оказавшись возле своего виталища, Феодосья встала над гробом, растрепанная, как куделя на прялке, с окровавленными руками, радостная и ликующая. В прорехах плетеных дверцы и ставеньки мерцал огонь очага, на лежанке спала смерть, и рябиновая обитель дожидалась тела Феодосьи — может ли счастье быть большим?!

— Вот и терем мой, — проникновенно промолвила Феодосия. — Не вырвут из его стен тело мое ни волки, ни медведи, ни враны ночные. Украшу стены обители моей сей же час, не мешкая…

Феодосья осторожно, чтоб не разбудить смерть, вошла в избушку и вскоре вышла, прижимая к груди некие вещи. Штуки сии были угнездены в колоде, так что даже врану ночному во тьме стало ясно, что домовина приобрела совершенное сходство с домом. Полюбовавшись мысленно на терем рук своих, Феодосья вновь охватилась мыслями, теперь об могиле.

Она покрепче ухватила каменный топор и ликующим небесным громом вверзлась в землю, мягкую лесную подстилку возле избушки, роя себе яму. Филин проухал над ее головой. Закричала невидимая лесная тварь, по голосу, вроде как, хозяин лесной. Но в душе Феодосьи не было страха. Разве может быть страшно чаду Божьему, что с восторгом копает себе могилу, жаждая предстать пред очами Его?