Веселые и грустные истории про Машу и Ваню - Андрей Колесников

И я разговариваю.

– Откуда в вас эта жестокость? – спрашиваю я. – Ну скажи мне – откуда?

– А как ты думаешь? – спрашивает она, и у меня скрипят зубы, потому что мне надоело слышать этот ответ уже столько лет от всех этих женщин, которых я сдуру спрашивал об этом.

И предположение, что моя дочь скажет мне правду, с самого начала было, конечно, абсурдным.

– Может, ты все-таки что-нибудь расскажешь мне про этот случай? – говорю я.

– А ты вообще-то откуда про это знаешь? – опять вопросом на вопрос отвечает Маша.

– Учительница рассказала.

– А-а-а… – вздыхает Маша, и я понимаю, что зря сказал, учительнице она теперь это запомнит. – А что еще она тебе сказала?

– Что мальчик в самом деле очень страдал.

– Да, под пианино закатился! – смеется Маша.

– Да, и лежал там два часа, и его искали всей школой, кричали, звали его, как в лесу, а он не отзывался. Он страдал.

– Ну да, – говорит Маша, – страдал. И поэтому подножку мне поставил. Знаешь, как больно было?!

– Да?! – злюсь я уже всерьез. – А ты хоть знаешь, почему он тебе эту подножку поставил?!

И когда я злюсь, во мне говорит никакая не мужская солидарность. Или не только мужская солидарность. Я просто вспоминаю, как в те же семь лет зимой полтора часа простоял на страшном морозе под деревянной горкой у подъезда, где жила Варя Сварцевич, чтобы дождаться ее и бросить в нее специально за день до этого приготовленный кирпич. До сих пор жалею, что не попал. Не добросил просто. А так-то я меткий, потому что левша.

Я вспоминаю, как любил я Варю Сварцевич. И не только в тот момент, когда кидал кирпич, а и за год до этого, и за два, и через два года после этого. Да, потом я полюбил другую. Но Варю Сварцевич я любил четыре года, и это были такие годы, каждый из которых идет за пять.

И вот это все я рассказываю Маше. Она внимательно слушает. Мне даже кажется, она так внимательно меня никогда не слушала. И она говорит мне:

– Папа, я же тоже его любила.

– Как? – Я что-то не понял.

– Да, – пожимает плечами Маша, – любила. И призналась ему в этом. А он засмеялся.

– А-а-а, – холодею я, – так это была месть.

– Никакая не месть, – поджимает она плечами. – А что такое месть?

Хорошо, что она это спросила. Я на секунду прихожу в себя, мне даже стыдно, потому что я слишком что-то увлекся и совершенно забыл, что передо мной семилетний, вернее, почти семилетний ребенок.

– Я ему еще кое-что сказала, – добавляет Маша.

Я успеваю подумать о том, что своим рассказом про Варю Сварцевич я, кажется, все-таки сильно потряс ее недетское воображение и прорыв в искренность все-таки случился, иначе она бы всего этого мне не рассказала.

– И что ты ему сказала?

– Что я Павлика люблю.

– Ты на самом деле его любишь? – сразу забываю я обо всем остальном.

– Ну да.

– И давно?

– Ну, не очень.

Точно она сказать не сможет, потому что еще не научилась говорить о времени в часах и днях.

– А за что? Илья мне, честно говоря, гораздо больше нравится.

– Папа, это я Павлика люблю, а не ты, – смеется она.

– И за что?

– А мы вместе с ним на продленку ходим. А Илью раньше забирают.

– Маша, ты сильно упала, когда он тебе подножку поставил?

– Больно было, – подтверждает Маша.

И вот утром мы заходим с ней в школу, и я сразу вижу Илью. А он видит Машу, подходит к ней и тихо просит у нее прощения и что-то дарит ей, что-то в коробочке, я потом все забываю спросить, что же это такое он ей подарил. Я вижу, что он ужасно стесняется, и совершенно не потому, что видит, например, меня, или потому, что рядом стоит его мама. Он стесняется так, потому что рядом стоит Маша.

И, в общем, у меня комок-то в горле застревает.

Чего не скажешь о Маше. Она кивает и начинает кого-то искать глазами. Я с ужасом думаю, что Павлика. Я в самом деле думаю об этом с ужасом.

Но она так никого и не находит. Может, она от смущения кого-то искала глазами, я не знаю.

А вечером она звонит и кричит, что она выиграла первое место. Я тоже что-то кричу, и тоже, в общем, от счастья. Потому что она сначала победила в школьном конкурсе исследовательских работ с работой «Есть ли у куклы сердце?», а теперь и в конкурсе Северо-Западного округа Москвы. И это была абсолютная победа, потому что выше только горы и только выставка работ победителей.

Я по-честному совершенно счастлив, и не только потому, что горжусь своей последней, как всегда, фразой в этой работе: «Отдать свое сердце можно только тому, в кого вложил свою душу».

Я счастлив по одной-единственной причине: чтоб я так жил!