Франчайзинг по любви: 12 историй предпринимателей, которые меняют индустрию - Мария Белякова

Мама родила меня в 30 лет. Я был единственным ребёнком в семье. А у папы это оказался второй брак и уже был старший сын от первой жены. Потом, после меня, у отца родился ещё сын, с которым мы после смерти папы в 2020 году наладили отношения.

Бабушка со стороны мамы – деревенская женщина с тремя классами образования. Всю жизнь работала в колхозе и занималась воспитанием детей. Дедушка со стороны мамы участвовал в Великой Отечественной войне, дошёл до Берлина и был ранен.

Когда мне было три года, родители развелись. А в четаре мама отправила меня жить в деревню к бабушке и дедушке, потому что из-за рабочего графика у неё не получалось воспитывать меня должным образом. Она тогда работала в РЖД в Ульяновске (папа, кажется, тоже, но точно не помню тот период). Мама сначала жила в общежитии, потом ей дали комнату в коммуналке на три-четыре семьи.

Но когда мне было шесть лет, дедушка умер, бабушка осталась одна. Решили оставить меня жить у неё, чтобы я помогал по хозяйству. Мама приезжала каждую неделю на выходные. Добиралась попутками, преодолевая каждый раз расстояние в 100 километров. Привозила вкусняшки, проводила с нами выходные и потом с полными сумками овощей возвращалась в город. Такая вот цикличная была у неё жизнь мамы-одиночки, воспитывающей сына.

– Как дальше развивалась Ваша жизнь? Где Вы учились и какие планы строили?

– У мамы была старшая сестра, она жила с мужем и тремя детьми примерно в 200–300 метрах в соседнем доме. Бабушка говорила, что ей тоже нужно помогать, я слушался. Поэтому всю работу, которую можно представить в деревне, я делал. Например, в погребе весной вода, картошка плавает, идёшь и всё вытаскиваешь, иногда даже вместе с лягушками. Скотину пас неделями в полях, не возвращаясь домой. Получается, уже с детства я всегда был при работе, не было ни дня, чтобы я не был чем-то загружен. Конечно, в свободное время бегал и гулял, а как же без этого.

Особого внимания тогда никто не обращал, во что я одет был или обут – надел галоши весной и побежал. Мне лет 11–12 было. Бабушка вечером говорит: «Иди скотину убери». А скотина не наша даже. Я злюсь, иду. Убираю навоз, кидаю его в окно. И в какой-то момент вилами протыкаю себе большой палец ноги. Поднимаю вилы – и нога вместе с ними вверх идёт… Но делать нечего: говно докидал, палец обмотал – и домой. Вот такая была школа жизни. Она закаляет. Сейчас – другой уклад. Но базу я оттуда взял.

Каждодневного запроса: «Мама!», как часто слышишь от других, в детстве у меня не звучало, так как я жил больше с бабушкой. Кроме этого, у меня в деревне была вторая мама – тётя, которую я называл мамой, только по-татарски. Я же по национальности татарин, а по диалектике – мишарин[1].

И на татарском, на мишарском, «Эми» – это моя родная мама, а по-мишарски – «Эней» – это мамина старшая сестра. Я её так и называл. А её мужа – «Этей», то есть «отец». Почему? Потому что для любого мужчины, я считаю, нужен отец.

Не помню, в каком это было возрасте: родной папа приезжал за мной, а мой «деревенский отец» не позволил забрать, они даже дрались топорами! Меня спрятали в бане на крыше. После этого про отца я мало слышал и практически ничего о нём не знал.

В школу я поступил в деревне, там было всего два класса – А и Б. Класс А – с татарским уклоном: все предметы изучали на татарском, возможно, тогда это был постсоветский синдром для удержания языка. Я учился в Б классе. До семи лет не знал русский язык, говорил и понимал только на татарском. Но было ясно, что для принятия в обществе этого мало. В Ульяновск если поехать, к примеру, работать, то там татарский мало кто знает. В итоге я выучил русский и окончил все 11 классов.

Деревня была разделена на татар и чувашей. Соответственно, в моём классе преобладали чуваши. В то время количество учеников было большое: класс вмещал около 45–50 человек, начиная с первоклассников. Учитывая, что сейчас в деревнях один-два ученика в первом классе – или вообще его нет, это внушительные цифры.

За руку никто в школу не водил. Вышел и топаешь полтора-два километра. Дошёл, не дошёл – вечером узнают, если не вернёшься домой обратно. Тогда мало кто задумывался, что может произойти по пути. Это сейчас чуть ли не в класс заводят за ручку. А потом выходят дети инкубаторные, не подготовленные к реальности. И это приводит к ослаблению функции выживания, они сильно зависимы от родителей становятся. А в моё время как было: в школу надо – разбудили, рюкзак надели, и вперёд. Помню, домашние задания мне никто не мог помочь сделать. Когда к бабушке обращался, она говорила: «Я три класса окончила – даже писать не умею. Ты что от меня хочешь?» И мозг понимает, что задание – мне, не бабушке. Сдаться не было возможности, и всё самому приходилось делать, хорошо или плохо, оценки поставят – узнаем.

Школу в итоге я окончил почти отличником: было всего четыре четвёрки, остальные пятёрки. Хорошую базу знаний получил. Мне интересно было учиться, хоть в процессе я не совсем понимал, для чего это нужно. С возрастом я ощутил, что знания, которые были даны, являлись фундаментом. Ты ещё не знаешь, какой дом построишь, но если основу не заложить, то ничего не будет. Я считаю, школьное образование – нужная вещь, без него никак. Хотя ЕГЭ я не сдал: испугался и, наверное, не совсем верил в себя.

Бабушка умерла от рака желудка, когда я окончил девятый класс. Это был 2005 год, тогда достойного лечения не было, она сгорела за полгода и ушла на 75-м году жизни. Мне оставалось учиться два года: чтобы не менять коллектив, я не стал переезжать в другой город и окончил школу в деревне. Жил у маминой сестры на тот момент.

Мама ещё в 2003 году говорила: «Улым, все родственники в Казани. Это большой перспективный город, пойдёшь учиться в институт там». Она заранее продала комнату в Ульяновске, а в Казани купила другую: 11 квадратных метров