Жиган по кличке Лед - Евгений Сухов

Вор в законе Мастодонт, он же Большой Маст, был пьян. С ним это случалось крайне редко, но сейчас был хороший повод крепко выпить. Похороны Льда прошли скромно, и даже не в Ялте. Большой Маст прилично выпил на них, продолжил уже по возвращении и вот теперь никак не мог разобраться, радоваться ему или печалиться по поводу смерти Льда. И вот эта неопределенность нагоняла на гражданина Мастриди еще большее желание залить в глотку очередную дозу «керосина» и отойти на боковую, чтобы не забивать голову проклятыми вопросами. Конечно, он прекрасно отдавал себе отчет в том, что рано или поздно ответить придется. И на вопросы, всплывающие прямо сейчас, в момент этих не совсем твердых и трезвых размышлений… а быть может, придется ответить и за что похуже. В конце концов, кем бы ни являлся Лед, сколь бы ни был он в авторитете (и куда поавторитетнее найдутся), но вместе с ним ушли не только те трое, о которых можно и позабыть, – вместе с ним ушел общак! А о том, что составляло ядро общака, Маст никогда не забывал. Искать и вернуть придется. Мастодонт сжал кулаки и толкнул в бок посапывающего рядом на диване Ваню Бахчу, но тот уже был пьян и даже не пошевелился.

Большой Маст налил себе еще и выпил в одиночку. Нельзя сказать, что у него было много оснований печалиться о смерти Льда. Были у них и терки; были и ситуации, когда окружение Мастодонта и Льда думало о том, что непременно прольется кровь. Так было на пароходе, на котором этапировали их в Севлаг уже после войны, так было и в Тайшетлаге… Большой Маст прекрасно помнил ту самую – единственную – драку, которая прошла между двумя ворами четыре года назад. Мастодонт объявил Льду о том, что тот еще обязательно поцелует нож и с того момента, как его губы коснутся железа, примет новый, неворовской, закон и станет ссученным. Огромный и грузный Мастодонт при всей своей комплекции был очень ловким в обращении с ножом и в кулачной драке, казалось, должен был быстро смять высокого, жилистого Льда, уступающего Большому Масту в весе никак не меньше полуцентнера. Ничуть не бывало! Сначала Лед с легкостью уклонился от выпада Вани Бахчи, который уже тогда числился в близких у Мастодонта, и опрокинул его одним тычком – а потом добавил так, что Бахча не мог подняться полтора часа. А позже сумел выдрать нож из пальцев самого Мастодонта. Большой Маст все-таки сломал ему руку в запястье и вернул свой нож, но прежде лишился левого клыка и несколько дней страдал потом от боли в печени. А ведь Большой Маст хвастался, что учился ножевому бою в Одессе еще до революции у признанных мастеров жанра, что называется.

После этой стычки поползли слухи о том, что кто-то из воров в скором времени отправится на тот свет и это будет, скорее всего, Лед. Но произошло непредвиденное: Мастодонт и тот, кого он хотел назвать «сукой», заключили мир…

В комнату вошел одноглазый Джага, приземистый, широкоплечий тип с длинными руками, свисающими до колен. У него была тяжелая нижняя челюсть, небритый и шершавый, как рашпиль, подбородок и низко нависшие надбровные дуги, под одной из которых бегал маленький черный глаз. Если антропологическая теория Ломброзо о том, что преступные склонности заложены в человеке с рождения и отражаются на его внешности, и верна, то именно Джага был отличнейшей к ней иллюстрацией.

– Маст, там стучат.

– Кто… на кого?

– Хорош шутковать, батя. В дверь стучат. Каких-то бесов нелегкая занесла. Открыть?

Мастодонт приподнял тяжелые веки:

– Кого там?..

– Вот я и говорю – открывать? Подавать голос? Никто же не знает, что у нас тут лежка-времянка.

– Ну, некоторым я шепнул… – отозвался Мастодонт. – Спроси, кто. Если свои, впускай. Если чужие – тоже впускай, раз нашли. Встретим. Поговорим.

Джага уставил на мрачного вора единственный глаз:

– Невесело толкуешь… Мож, свет потушить?

– Не… Открывай уже, – буркнул Маст, его массивная кисть скользнула меж подушек, лежащих на диване, и в руке вора появился вороненый «вальтер». М-да… Хозяин не любил, когда к нему приходили в гости без предупреждения.

Это были свои. Вошел Гавана в сопровождении своего борзого молодняка, а также и те, что постарше: брат покойного Сережи-мордвина – Сулима, а также Саня Кедр и сухой, быстроглазый Грек. Всего семь человек. Подручные Гаваны и угрюмый, бледный, явно с похмелья Сулима столпились у входа в комнату, дожидаясь, пока Большой Маст позволит им войти; а вот Грек, Кедр и Гавана, не дожидаясь приглашения, подошли к столу. «Вальтер», который еще несколько мгновений назад был в руках Большого Маста, исчез, а вместо него оказалась рюмка водки.

– Присаживайтесь, наливайте, что по душе, – сказал он. – Что за срочность приспела?

– Нужно одну тему тут обкашлять, – осторожно сказал Гавана.

– А кашель твой не терпел до утра? Сядь, выпей.

– Я-то выпью. Только прежде перетереть надо, Маст.

– Поддерживаю, – сказал Грек. – До утра с нами много чего может произойти. А бухать потом будем, если что.

Большой Маст отставил так и не выпитую рюмку. На диване рядом с ним зашевелился Бахча. Гавана оглянулся на Грека (тот скривил рот, обозначая ободряющую усмешку) и начал – издалека и очень сдержанно:

– Я так понимаю, что ты не очень рад нас видеть. Последние несколько дней выдались у тебя и у всех нас очень непростыми. На самом деле все еще хуже и гнилее, чем можно было подумать. Но ты сам присутствовал на правилке, когда меня поставили на разбор полетов… Так что все в ажуре… и…

Джебраил Гатагов определенно был не в своей тарелке, однако очень умело это скрывал. Впрочем, Большой Маст отлично умел читать по глазам, по неуловимым движениям лица – да хотя бы по тому, как Гавана, говоря, быстро глянул на стоявшего рядом Грека и, кажется, на тех, кто стоял у него за спиной, – на Сулиму с молодыми. Большой Маст прервал его:

– К делу!

– Лады… – кивнул Гавана. – Нам тут людишки весточку принесли, что в городе всплыло кованое рыжье из общака. Золотишко меченое, а с ним и часть общаковского бабла. Базар был, конечно, не верняк, но мы все равно решили пошарить.

– О! – с удовлетворением протянул Мастодонт и выпил отставленную было водку. – Это в цвет. Ну и что нашли?