Большой шухер - Леонид Влодавец

Около полудня мини-автоколонна, состоящая из серой «Волги» и красной «девятки», въехала в тот подмосковный дачный поселок» куда должна была прибыть еще сутки назад. Поселок этот принадлежал, конечно, не самым сливкам общества, но и не относился к разряду трущоб. Обычный дачный поселок, куда ездят не столько отдыхать, сколько гнуть спину, чтобы получить какой-то приварок на зиму, обеспечить себя, по мере сил и возможностей, собственной картошкой, морковкой, огурцами, помидорами, повидлами-вареньями и иными дарами природы. Некоторые мичуринцы уже и виноград выращивают, и тыквы, и арбузы. Глядишь, и до бананов с ананасами дойдет.

Конечно, по сравнению с домом бабы Дуси небольшая рубленая дачка смотрелась неважнецки. У бабы Дуси дом был рассчитан на постоянную жизнь, здесь — только на лето, частично на осень. Более того, дачка давно не красилась, жестяные водосточные трубы проржавели, на трубе выпало несколько кирпичей, в заборе не хватало штакетин. Не видно было и следов сельскохозяйственной деятельности. Участок зарос многолетними бурьянами, крапивой и слабоплодоносящей, одичалой малиной. Ни возделанной грядки, ни дерева с побеленным стволом не просматривалось. Правда, на одной вишне багровели полуобклеванные ягодки, а на паре яблонь просматривались мелкие зеленые плоды, тоже порченные не то червяками, не то гусеницами.

— Мы, случаем, не ошиблись? — спросил Гребешок, вылезая из кабины «девятки» и подходя к «Волге». — Что-то дача эта для отдыха мало подходит. Не вижу бассейна, фонтанов, поля для гольфа…

— Нет, — тоже с явным разочарованием в голосе произнес Агафон, — это то самое место. Улица Воровская, дом тридцать четыре.

— Воровская? — придурился Гребешок, сделав ударение на букве «а» в отличие от Агафона, который правильно поставил ударение на второе «о», но перепутал окончание. Улица была не Воровская, а Воровского.

Вообще, если бы не «Запорожец», притулившийся у забора, было бы полное впечатление, что дача эта заброшена еще со времен «Вишневого сада». Однако, как выяснилось, тут даже хозяин имелся. С крылечка спустился загорелый дочерна, голопузый и богато татуированный гражданин лет под шестьдесят. Тощий, испитой, гнилозубый, в драных тренировочных штанах — при советской власти такие шесть рублей стоили — и полотняной кепочке с мятым козырьком. Он с явной тревогой посматривал на две машины, подкатившие к его обиталищу. Уж очень там много народа понабилось.

Агафон вылез из «Волги», поглядел на поржавевший номерок 34, прибитый к углу дачи, и произнес:

— Здорово, хозяин! Тебя не дядя Саня зовут?

— Для кого дядя Саня, а для кого — Александр Ильич, — запойно просипел мужик.

— Не Ульянов случайно?

— Нет, Бог миловал.

— Ну, тогда привет от Сэнсея.

— Из Японии?

— Нет, из Береговии.

— Что ж, заезжайте во двор, гости дорогие, небывалые.

Для постороннего человека все выглядело как обмен случайным набором фраз, однако все фразы, начиная со слов «Здорово, хозяин!» и кончая словосочетанием «гости дорогие, небывалые», представляли собой систему паролей и отзывов.

Дядя Саня открыл ворота, Агафон вкатил во двор «Волгу», за ним въехал Гребешок на «девятке».

— Проезжай мимо крыльца и поленницы, выворачивай за угол! — распорядился хозяин.

На задах дачи обнаружилась площадочка, примыкающая к забору, ограждавшему тыл участка. В отличие от хлипкого заборчика, стоявшего с улицы, этот был заметно повыше и сделан из прочных досок, вплотную пригнанных друг к другу. Вдоль забора густо росла высоченная крапива вперемежку с одичалой малиной, а еще высокие кусты жимолости и сирени, начисто заслонявшие собой площадку от возможных наблюдателей с соседнего двора, по крайней мере, от случайных. «Волга» и «девятка» с трудом втиснулись сюда. Дядя Саня запер ворота и подошел к машинам, из которых стали вылезать уставшие от долгой езды путешественники.

— Мать честная! — вполне искренне вздохнул дядя Саня. — Говорили, четверо будет, а вас вон сколько… Ладно. Пойдем-ка, начальник, побеседуем маленько.

Агафон последовал за ним в дом. Внутри дача вполне подошла бы для съемок либо историко-революционного фильма о тяжкой жизни российского пролетариата при проклятом царизме, либо американского клюквенного боевика об угнетении евреев в бывшем СССР.

Сени здесь были обычными — клетухой полтора на полтора метра, тут на табурете стояло ведро с водой, а под табуретом — пятнадцать-двадцать разнокалиберных бутылок, начиная от микроскопических 125-граммовых «восьмушек» из какого-то сувенирного набора и кончая большущим двухлитровым графином из-под водки «Privet». Пол отродясь не мыли и не красили, отчего на нем нарос вполне ощутимый слой грязи. Агафон хотел пить, но вовремя увидел плавающую в ведре муху, и жажда его сразу покинула. Ясно, что хлебать такую водицу мог только человек, который всегда имеет в желудке граммов триста спиртного, а потому не боится дизентерии и прочих инфекций.

В сенях, кроме табурета с ведром и склада бутылок, была еще невысокая приставная лестница, ведущая на чердак.

— Вот там, — дядя Саня указал на люк в потолке, — ночевать будете. Нынче тепло, клопов и тараканов там нету. Комарье тоже пока не шибко разгулялось.

Прошли в комнату. Здесь стояли старый дерматиновый диван и стол, сооруженный из простой ДСП, уложенной на картонные ящики из-под импортных телевизоров или консервов, и покрытый старыми газетами. Был еще сильно расшатанный стул, на который даже плюшевого мишку нельзя было посадить без риска. Остальная мебель состояла из деревянных или пластмассовых ящиков из-под бутылок. Сами же бутылки, естественно, давно опустошенные, стояли и лежали по всем углам комнаты. Здесь их было так много, что Агафон и не пытался сосчитать.

— Садись, командир, в ногах правды нет, — сказал дядя Саня, указывая Агафону на диван. — Самое надежное сиденье осталось, не обессудь.

— Перетерпим, — сказал Агафон скорее из вежливости, чем искренне. О том, как выглядит подмосковная дача, у него были совсем иные представления. Он видел дачи своих областных начальников, некоторые даже близко, и ему казалось, будто у подмосковной братвы должны быть исключительно такие же и даже лучше.

— Перетерпим? — с некоторой резкостью в голосе произнес дядя Саня. — Это, корефан, не вы перетерпите, а я перетерплю. Вас сколько должно было быть? Четверо. А ты девять рыл привез. У меня тут не пансионат, чтобы с бабами ездить, понял? Да еще импортную прихавал, черномазь. А пятый пацан инвалид в натуре, ни рук, ни ног. Его куда? Мне заказали вас приветить на три денька.