Второе восстание Спартака - Андрей Константинов

Кто мог знать, что все так получится...

Наступал новый, тысяча девятьсот сороковой год. По давносложившейся традиции праздник всей коммуналкой вскладчину отмечали в комнатахКотляревских – как наиболее приспособленных для приема большого количествагостей. Хотя слово «большого» весьма относительно: помимо семейства Спартакаприсутствовали Комсомолец, Марсель с папой и мамой, старик Иннокентий издальней, возле туалета, комнаты... И чета Долининых. Или как там они теперьзовутся...

Итого десять человек. Не так уж много.

Муж Долининой оказался не полярником, не стахановцем и нелетчиком. Он оказался партийным работником. Не то инструктором, не тоагитатором, пес их разберет в ихней иерархии. В двубортном полосатом костюме, сприлизанными волосами, ясноглазый, чисто выбритый, косящий то ли под певцаЛемешева, то ли под какую-то заграничную кинозвезду.

Гнида. Да еще с трехкомнатной квартирой...

Поначалу Спартак, и без того склонный к юношескомусамокопанию, думал, что резкая антипатия к герою Наткиного романа вызванаисключительно ревностью, но потом посмотрел на Марселя и Комсомольца – и понял,что парням хлыщ нравится ничуть не больше, чем ему самому.

Ну, Марсель – понятно, ему всегда претили любые проявлениязаконопорядка и государственности. Однако Комсомолец, который, казалось бы,должен адекватно воспринимать товарища по борьбе, тоже смотрел на хлыща холоднои чуть брезгливо, задавал провокационные вопросы и снисходительно ухмылялсяответам.

Хлыщ не нравился никому.

Кроме Натки, наверное. Но хлыщу на это было наплевать. Онсидел рядом со Спартаком и всячески старался Спартаку приглянуться – топодливал в бокал, то заводил беседы о тяготах фронта, то восхвалял Натку...

Наташка, красная как рак, вяло ковыряла вилкой салат.

Звали его Юра. (Ну не дурацкое ли имя?)

Впрочем, Спартак морду бить ему по-прежнему не собирался.(Кто ж виноват, что в результате это случилось? Сам Юра и виноват.)

А началось все как обычно; все, как помнил Спартак попрошлым Новым годам, разве что значительно более скромно: во время Финской соснабжением в городе стало совсем худо. И тем не менее – поздравления,пожелания, тосты и смех. Старик Иннокентий из комнаты возле сортира захмелелпервым и принялся наезжать на папашку Марселя:

– Я Юденича гонял, мать твою! Всю Мировую провоевал, потомвсю Гражданскую! Имею право! Где ты был, где воевал, а?! А я Антанту вот этимкулаком глушил!

Папашка привычно и беззлобно отмахивался, подливая всемокружающим. Влада чуть хмельно кокетничала с Комсомольцем, Комсомолец краснел.В общем, все как всегда.

Вот только...

Вот только Марсель старательно на отца не смотрел, а отецего, в сером, в крупную клетку пиджаке, сидел рядом с Марианной Феликсовной иподливал всем из уже знакомого Спартаку графинчика, а жена его, мать Марселя,рано постаревшая, измученная бесконечными стирками, готовками и уборками,скромно жалась в дальнем углу стола, а Влада время от времени бросала на этогопапашку изничтожающие взгляды...

А потом Спартак вспомнил некую одежку – серую и в крупнуюклетку, – которую мама быстро сунула в шкаф. И вспомнил ее замешательствопри появлении сыночка, смущение Влады, недовольство папашки и смятение Марселя.И ополовиненный графинчик. И обратил внимание, что Марианна Феликсовна нет-нетда и прижмется, будто невзначай, худым плечиком к плечу Марселева отца.