Операция «Антитеррор» - Сергей Самаров

Дым «косяка» сладкий и липкий. От него немножко душно, хотя привычка к такому запаху давно уже въелась в кожу и не всегда раздражает сознание.

– Форточку открой. – Сам Муса никогда «травкой» не баловался, даже в молодости, но своим подчиненным это не запрещал. Они мужчины, и мужчины должны решать все за себя сами. Кроме того, многие курили, чтобы снять напряжение еще тогда, в прошлую войну. Тогда это очень было им нужно – успокаивало и давало ощущение собственной силы. И сейчас избавиться от привычки просто не могут. Но крепкие наркотики в своем окружении Муса не признает. Попадется человек на том, что колется, значит, места ему рядом не будет. Пусть уходит куда глаза глядят. Хоть в линейные бойцы, там «уколотых» много. Там вообще все можно, потому что жизнь там приравнивается к стоимости одного патрона.

Джабраил молча поднялся с табурета и открыл форточку. Он не расстается с Мусой с девяносто четвертого года, когда тот подобрал его семнадцатилетним пацаном-сиротой и стал воспитывать из него солдата. Как из сыновей воспитывал раньше, так и из него. И он всегда готов выполнить любое приказание командира.

Джабраил тоже не курит «травку». Из их группы только Умар прикладывается к «косяку». Подолгу мнет папиросу, стягивает папиросную бумагу вперед и набивает «травку» в освободившееся внутри место. Он приучился к этому поганому делу в зоне, когда еще при советской власти первый срок отбывал. Сейчас Умар сидит на полу, поджав под себя ноги. Взгляд его расслаблен и мысли далеко.

– Так ты уверен, что не ошибаешься?

– Уверен, – отвечает Джабраил. – Я Али хорошо знаю. И он никогда не подведет меня. Мы же в детстве на одной улице росли, тогда еще дружили. Если он сказал, значит, так оно и есть.

– Группа прибыла помимо нас... – размышлял Муса вслух. – И это в то время, когда я очень жду людей и очень в них нуждаюсь. А меня об этом даже не предупредили. И прибыла она в распоряжение Гавроша. А Гавроша передали под мое командование. Значит ли это, что группа должна по инстанции подчиняться мне?

Он вроде бы и не говорит, обращаясь конкретно к кому-то, но ответа все же ждет.

Джабраил сомнений не испытывал:

– Конечно, Муса. Раз вы командир Гавроша, значит, ее группа слушается вас. Хотя им, может быть, и не надо знать о вашем здесь присутствии. Это же простая конспирация. Вы просто приказываете Гаврошу, а она выполняет вместе со своими людьми.

– А ты как думаешь?

Умар поднял невозмутимые глаза:

– Если бы это было так, то Хаттаб тебя самого предупредил бы о прибытии людей. И не она, а ты должен был бы подготовить базу. Должно быть, у группы свое задание. Когда ты сам готовил какую-то операцию, ты разве предупреждал всех своих бойцов об этом? Нет, ты говорил только с теми, кто задействован в деле. Точно так же поступает и Хаттаб.

Муса задумчиво склонил голову, потом потянулся и взял костыль. До окна было всего два шага, и он легко преодолел это расстояние. И долго смотрел на улицу, где собирались низкие тучи, грозя скорым снегопадом. Таким же мокрым и липким, как предыдущие. Но к такому снегу Муса привык дома. На Северном Кавказе всегда такой снег. Здесь, говорят, любят, чтобы был мороз посильнее. Глупые люди, зачем им мерзнуть...

– Джабраил, привези ко мне Гавроша... Когда придет, все выйдите. Я буду говорить с ней один. Мне не нравится, когда мне не доверяют. Пусть даже это будет сам Хаттаб. Я такого не заслужил.

Джабраил поднялся во весь свой почти двухметровый рост. Муса обернулся и залюбовался им. Два его родных сына-близнеца погибли одновременно в девяносто пятом году в бою против русских танков. И сейчас этот парень заменял ему их. Он одного возраста с погибшими. И не имеет родителей. Ему и отойдет трехэтажный дом в Шали – два этажа наверху, один под землей, когда не станет самого Мусы. Так он завещал. А произойдет это скоро. Муса не тешит себя надеждами, он знает, что болезнь скоро возобновится и обретет силу во второй ноге. Понадобится еще одна ампутация. А после нее, как правило, долго не живут.

– Машину оставь на том же месте, что и вчера. Ближе не подъезжай. – При всей своей привязанности к парню, он все же строг с ним, более строг, чем с другими.

– Хорошо, Муса. Я быстро вернусь. – А Джабраил все норовит посмотреть командиру в глаза, как собака, и готов бегом исполнить каждое его приказание. – Главное, чтобы она была дома.

Умар уже успел выпить целый чайник чая, а потом выкурил второй «косяк», когда Муса, так и не отошедший от окна, только взявшийся для устойчивости за подоконник, сказал:

– Едет.

Умар встал и молча вышел в коридор. Муса слышал, как он одевается. Когда раздался двойной звонок, Умар открыл и сказал:

– Проходи. Он ждет тебя.

А сам ушел, закрыв дверь ключом снаружи. Джабраил в квартиру так и не поднялся, видимо, дожидался возвращения Гавроша в машине, чтобы отвезти ее назад.

Муса сделал те же два шага до своей табуретки. Сел и со стуком прислонил к столу костыль.

– Здравствуй, Гаврош. Будешь чай?

– Здравствуй, Муса. Спасибо. Пока не хочу. Ты обещал прислать за мной человека только через два дня. Что-то случилось?

– Да. Или почти случилось...

Она вопросительно подняла тонко очерченные подбритые брови. В таком виде Гаврош мало нравилась Мусе. Он больше привык видеть ее такой, какой она была несколько лет назад, – в камуфлированном мужском костюме, с «винторезом» под правой рукой. Она всегда предпочитала «винторез» автомату из-за бесшумности и дальности стрельбы. И свою группу обычно вооружала «винторезами», хотя это и гораздо дороже. Но если командир не боится тратиться на своих солдат, значит, это хороший командир. Такое Муса уважал. Тогда – да, тогда она была настоящим бойцом, опытным и хитрым, отвагой, а особенно всех удивляющей дерзостью превосходила мужчин. А откровенную женщину, молодую и красивую, как сейчас, трудно держать за равного себе офицера.

– В город прибыла новая группа.

– Ты уверен?