Первый к бою готов! - Сергей Самаров

А в угнетенном состоянии человек не способен к активному сопротивлению...

* * *

...Вертолеты выбросили нас на склон горы, покрытый грязным талым снегом. Около шести утра, как и предписывалось боевым распоряжением... Слишком теплым выдался декабрь, чтобы снег устоялся, и слишком низко нас высадили, чтобы снег здесь оказался горным, многолетним, который никогда не стаивает полностью... И высаживали отряд с таким расчетом, чтобы можно было быстро уйти в лес и потеряться там из поля обзора возможного противника. Но нам предстояло не от противника прятаться среди ущелий, а противника искать и определять его силы, вооружение, методы подготовки и боеспособность, маршруты передвижения, стационарные и запасные базы. То есть выполнять обычную работу армейских разведчиков.

Но и выбросили нас с опозданием на два дня против планируемого, поскольку низкая облачность, дожди, перемежающиеся с мокрым снегом, никак не позволяли вертолетам вылететь. Трижды за два дня нас сажали в вертолеты, трижды начинали шуметь над головами винты, но потом стихали, и объявляли отбой. Подождав еще пару часов на аэродроме, мы возвращались в часть, от ожидания уставшие больше, чем можно было устать от тренировочного марш-броска в полной выкладке и в противогазах...

Думали уже, что операцию отменят. Но потом все же солнце пробилось к земле, реанимировав надежды штабного генерала. Нас подняли ночью, задолго до его восхода, и наконец-то отправили. Этого «наконец-то» жаждали все мы, не воевавшие, но в себе уверенные, рвавшиеся к большому делу. Забылись недоумения, вызванные случайно подслушанным разговором. Мало ли у кого какое мнение. Если посылают, значит, так надо...

«Зачем вы пришли сюда? Это наша земля...» – это прозвучит потом и превратится в рефрен, не покидающий голову. А тогда мы еще были уверены, что эта земля и наша тоже. По крайней мере, так нам говорили с детства про Советский Союз, потом так стали говорить уже только про Россию, и мы не хотели, чтобы Россия повторила судьбу Советского Союза...

Прыгали с высоты метра в полтора, в рассвет и в наползающие со стороны низкие, обнимающие склон хребта облака. Вертолетчики подгоняли, потому что их эти облака пугали своей глубиной и скоростью передвижения. Не было гарантии, что, даже высоко поднявшись, попадешь в чистое небо. А в облачность летать в горах – смерти подобно... Но нас и подгонять не надо было. Мы сами торопились...

Куда же мы так торопились...

А вот этого мы еще не знали...

А торопились мы почувствовать собственную несуществующую вину, потому что не бывает вины объективной, всякая вина субъективна... «Вина – понятие относительное», – скажет потом командир роты капитан Петров в ответ на вопрос кого-то из солдат: «А в чем мы виноваты? Чувствую вину, а в чем виноват, понять не могу...» К тому времени капитан не мог руками махать, как обычно, – его избивали больше других и сильнее, но говорил пока еще все так же быстро и отрывочно, к концу фразы часто забывая, с чего начался разговор, и перескакивая на другое:

– Виноватые для противной стороны всегда найдутся... Перед собой как невиновным быть?..

Он думал только о том, что это он приказал нам сдаться в плен и что он создал ситуацию, когда плен стал неизбежностью. Он принял такое решение. Прав он был или не прав – капитан сам не понимал. Слишком много переплелось в один клубок...

Но вину он чувствовал остро...

* * *

Анжелина вроде бы и плакала без слез, и дрожала от горестного возбуждения, и не знала, что ей делать. Я специально так кресла поставил, чтобы иметь возможность на нее смотреть. Мой взгляд добавит ей чувства вины. А я могу себе позволить и порассуждать на эту тему до следующего звонка Волка.

– Если разобраться, то все мы виноваты... И я, и ты... Ты сама —пробовала?

– Пробовала... Кто не пробовал... – она ответила уже чуть озлобленно. Это понятно. Вину на себя она принимать не желает. А надо бы принять не вину, надо почувствовать полностью угнетенное состояние, как мы чувствовали тогда, в Чечне... Вина – она сама потом придет, и в дверь не постучит... До такой степени угнетенное, чтобы не желать ничего, в том числе и избавления от обвинений... И только о спокойствии думаешь. О спокойствии, которое хочешь добыть любой ценой. Но разговор о цене еще впереди...

– Я не пробовал... – заявил я. – Не хочу и не буду... Но и ты, и я, когда видим, как другие «балуются», не обращаем на это внимания. Считаем привычным и почти нормальным явлением. А внимание обращать надо...

– Стучать, что ли?..

– А вот этого я не знаю... Стучать не обучен, а как обращать внимание, не знаю... Только сейчас наркота так уже по стране расползлась, что и тех задевает, кто даже «не пробовал»... Если это национальная беда, следует быть готовым к жизни в нашей обычной национальной действительности. А какая у нас действительность? На протяжении столетий – какая? Это все мы хорошо знаем: «лес рубят, щепки летят...» Вот одна из щепок тебя и стукнула так больно...

– Спасибо, утешил...

А я не утешал. Я «раскачивал» ее... Выше подниматься, больнее падать... «Раскачивание» нервы треплет... Не закаляет их, а калечит...

Но мои рассуждения прервал звонок. Волк перестарался – на шесть минут раньше... Я приготовился слушать очередную порцию болтовни, которую потом следует «перевести» Анжелине, а Волк сообщил совсем другое:

– Стас... Леонид Михайлович... Капитан Петров... Из окна выбросился... С четырнадцатого этажа... Три дня пил непробудно и все на тучи смотрел... Говорил, что погода для вертолетов хреновая, не прилетят... Понемножку буянил дома... А сегодня как закричит, что вертолеты уже никогда не прилетят, а он сдаваться больше не хочет... Разбежался и сквозь стекло выпрыгнул... С четырнадцатого... Понимаешь?

Волк плакал... Пьяный...

– Спасибо, товарищ генерал... Если что-то еще будет, в любое время суток... Звоните... У нас катастрофическое положение...

Анжелина с нетерпением ждала «перевода», но, видя мое изменившееся, должно быть, не в лучшую сторону лицо, поняла, что сообщение не из приятных.

– Что там? – чуть не плача, спросила, не выдержав моего раздумья.

– Дело серьезное... – ответил я заранее заготовленным текстом, с трудом в этот заученный текст вживаясь, потому что не думать о капитане Петрове в этот момент мне было предельно трудно, если вообще возможно было не думать о нем. – Тебе, получается, даже на день в СИЗО попадать нельзя, а уж на зону тем более...

– А я и не собираюсь... – это было простое огрызание, а не уверенность в своих силах.

– Тебя не спросят... – пресек я грубо. При моем взгляде грубость смотрится выстрелом в лицо, это я знаю. И она так все и восприняла. – Дело вот какое... Подстава очевидна, хотя доказать, что это была подстава невозможно... Но это не самое страшное... Самое страшное – два месяца назад груз героина перевозился в Москву в точно такой же машине. Машина попала в аварию, водитель угодил в больницу... Из машины героин пропал. Водителя потом просто убили... Прямо в больнице... Груз принадлежал серьезной уголовной группировке. И они сейчас ищут его... До сих пор ищут, потому что терять двенадцать миллионов баксов не намерены... И найдут тебя... Ты станешь для них похитительницей...