Нелегкий флирт с удачей - Феликс Разумовский

— Ого! — Почтеннейшая публика подавилась зернистой, потерпевшего, даже не пытаясь откачать, в темпе выволокли лечиться, а Прохоров, выбравшись из клетки, бодро отрапортовал:

— По просьбе трудящихся нос неприятелю сломан.

— Ну ты даешь, парень. — Быкообразный помотал башкой и уважительно хмыкнул: — За шесть секунд вынес его, такого у нас еще не было.

Когда вернулись в раздевалку, он сразу же исчез за дверью тренерской, а Тормоз обнаружил, что все вернулось на круги своя. Вернее, вернулся черный пояс, вползший гадюкой на освободившийся стул, — Серегин костюм кучей был свален в угол.

— Ты еще жив, сынок? — Хозяин пояса поднялся на ноги, видимо, готовясь к активной обороне, только Тормоз сразу в драку не полез.

— Ой, плохо мне, — он вдруг согнулся пополам, застонал и, прижимая руки к животу, принялся давиться воздухом, — селитер проснулся, наверх лезет. Ох, гад, попал прямо в кровяное русло…

Валяя дурака, изображая рвотные позывы, он осторожно приближался к врагу и, оказавшись на дистанции удара, начал медленно оседать на землю — скорчившийся, жалкий и беспомощный.

— Э, не вздумай блевать. — Оторопевший Самурай сразу же забыл о конфронтации и, не понимая, как себя вести, с отвращением прищурился: — Ну ты и говно, мать твою…

Знающие говорят: если враг считает тебя дерьмом, ты уже наполовину победил. Мудрость эта с подачи Прохорова дала обильные всходы, пышно расцвела и буйно заколосилась. Мгновение, и его рука с силой врезалась обидчику в пах — удар, захват, рывок, сразу же атака на неприятельское колено — носком говнодава, так, что кости ломаются, а связки рвутся, и, наконец, кульминация — стремительная подсечка, от которой враг валится всем телом на затылок. На бетонный пол…

— Стоять! — На шум чертом из табакерки выскочил Димон. С ходу оценив ситуацию, он виртуозно выругался и потащил Прохорова в тренерскую. — Ты что же творишь, паскуда? — Силой усадил Серегу в кресло, снова выругался, удрученно поглядел на лысого: — Самурая вырубил, наглухо. Вчистую…

— Ладно, проследи, чтобы не откинулся. — Тот задумчиво уставился в пол, сплюнул и, едва амбал скрылся за дверью, поднял взгляд на Тормоза: — Тебя как зовут-то, парень?

— Серегой. — Прохоров вдруг увидел, что глаза собеседника точь-в-точь как у киборга-убийцы из какого-то боевика — пустые, пронизывающе-бездушные, и в животе у него стало неуютно. — Сергеем Ивановичем Прохоровым.

— Значит, Серега. Сережа, серишь лежа. — Лысый неожиданно оскалился до того зло, что смотреть на него стало страшно. — Точно, засранец ты редкий. Насрал мне так, что и лопатой не разгрести.

Внезапно он сорвал дистанцию и, неуловимо быстро двинув Тормоза под дых, крепко ухватил его за ухо:

— Вот и мне ты так же врезал, пидер, только ниже пояса.

Это был удар мастера — точно в солнечное, строго дозированный, чтобы наказать, а не вырубить, как раз в то время, когда Серега делал вдох.

— Ух-х-х. — Задыхаясь, Прохоров согнулся, а лысый с силой принялся драть его за ухо, уже подраненное кушаком Самурая.

— Здесь дерутся только за деньги, понял?

— Понял я, понял. — Переведя наконец дух, Тормоз вырвался из цепких пальцев, а в это время вернулся Димон, мрачный, словно грозовая туча:

— Самурай, блин, никакой. Яйца квадратные, мениск — в лепешку, и блюет — как пить дать, сотрясение. — Засопев, он сплюнул и с ненавистью уставился на Тормоза: — Опустил ты нас на деньги, паскуда! Кого теперь с Глотом ставить? Сплошная головная боль!

— Как это, кого? — Лысый весело повел рыжей бровью и насмешливо прищурился на Прохорова: — А Сергей Иванович на что? У нас ведь как в боях за родину: проштрафился — искупай кровью.

Не договорив, он вдруг нахмурился и принялся жать на кнопки телефона:

— Кузьма Ильич, у нас тут Самураю плохо стало, что-то бледный лежит. Может, проведем эксперимент, стравим с Глотом новенького? И я говорю, парень неплохой, ну а если что — конечно, будет отрабатывать, такая, значит, судьба. Есть, понял. — Он замолчал и, выдержав паузу, вплотную придвинулся к Тормозу. — Значит, так, парень, множишь Глота на ноль — получаешь штуку баксов плюс благодарность от общественности. Ложишься под него — лечение за наш счет, и отрабатываешь двадцать пять штук на мелочевке. Что скажешь, Сережа, серишь лежа?

— Поссать бы. — Держась за вспухшее, цвета помидора, ухо, Прохоров направился в сортир, посмотрел, как кантуют на носилки Самурая, и, вопреки пословице, расположился на двух стульях сразу. Возражать никто не стал…

Было уже около полуночи, когда Димон повел его на битву с Глотом. Всю дорогу до вольера, гад, молчал, а когда прошли предбанник, гулко хлопнул Прохорова по спине:

— Давай, сделай из него урода. И в партер, парень, не лезь — у Глота бронза на Европе по дзюдо.

Подбодрил, паразит, поднял, можно сказать, боевой дух!

«Хрен вам, у нас яйца тоже бронзовые». Тормоз шагнул в клетку и, захлопнув дверь, осмотрелся. Публика была уже на взводе — блестели глаза и бриллианты, краснели щеки и зеленели баксы, а из угла какая-то пьяная задрыга истерично визжала:

— Драный! Драного хочу!

Едрена вошь, ведь это его, Тормоза, поклонница! Только почему Драный? Из-за разорванных по шву штанов? Прохоров невольно дотронулся до промежности, а в это время послышался шум, толпа дрогнула, и в клетку заявился Глот собственной персоной. Крепенький такой мужичок, мускулистый. Ростом с Тормоза, но поширше в плечах, голова из-за отсутствия шеи покоится на скулах, и при всем том рыже-шерстяной, будто поднявшийся на дыбы кабан. Только клыков не хватает… Настоящий боец, не то что давешний культурист малахольный. Двигался Глот грамотно, руки держал высоко, подбородок низко и поначалу на рожон не лез — сразу понял, что Тормоз не подарок. Очень даже правильно понял. Вскрикнув, Прохоров саданул его ногой в живот, в темпе продолжил «двойкой» в голову и стремительно провел «коронку» — дробящий лоу-кик в колено. Однако старался зря. Пресс у Глота был словно каменный, удары прошли вскользь — подбитый глаз стоит немного, и, без труда убрав ногу, противник ею же приласкал Серегу по лицу — хлестко, внешним ребром говнодава. Попал, гад, прямо в то место, где кривился в десне зуб мудрости — ума от него никакого, а вот щеку пропорол в лучшем виде. «Ладно, сволочь». В голове у Тормоза загудело, рот наполнился кровью, и, яростно бросившись вперед, чтобы вырвать у Глота глотку, он с ходу напоролся на удар. Встречный, острым краем подошвы по ребрам.

Правы древние: гнев — это худший учитель. Скрючившись от боли, Серега опустился на колени, инстинктивно закрылся от атаки в челюсть и, получив пинок в грудь, с грохотом опрокинулся на спину, только загудели доски подиума. Похоронно.

— Давай, убей его, вышиби ему мозги! — Почтеннейшая публика решила, что дело близится к концу. Возликовав, шумно радовались те, кто поставил на Глота, кто-то, начихав на ристалище, угощался водочкой под балычок, а из угла уже неслись даже не вопли, а вопиющий зов души, женской, набравшейся и тоскующей: — Драный! Драного хочу!