Костёр для истинной - Амалия Лонг

Амалия Лонг

Костёр для истинной

Пролог

Запах дыма я уловила еще за час до того, как лязгнул засов камеры.

Они жгли смолу. Смолу и сухой можжевельник — так пахнет только один костер. Тот, который разжигают для ведьм.

Я сидела на соломе, обхватив колени руками, и считала удары своего сердца. Сто семь. Сто восемь. Я знала, что сегодня умру. Знала это уже три дня — с той секунды, как отец поставил подпись под моим смертным приговором.

Когда счет дошел до ста двенадцати, засов со звоном отлетел в сторону.

— Выходи, ведьма, — бросил стражник.

Я поднялась. Без дрожи. Я решила для себя: не стану дрожать. Не доставлю им этого удовольствия.

В коридоре было холодно и сыро. Камень резал босые ступни, и каждая трещина, каждая неровность отдавались в теле. Обуви мне не дали. Как и плаща. Только тонкое рваное платье, в котором я провела три дня в камере — грязное, пропахшее потом и страхом, почти ничего не скрывающее.

Меня повели по длинному проходу. Пальцы стражника впивались в локоть. Я глядела только вперед — на свет в конце тоннеля, на дневной свет, который мне больше не суждено увидеть.

— Она не плачет, — заметил кто-то из конвоиров.

— Ведьмы не плачут, — отозвался другой. — У них нет души.

Я чуть не рассмеялась вслух.

Нет души. Это они говорили мне — той, кто ночами сидела у постели умирающей матери, кто кормила голодных псов на заднем дворе, кто плакала над мертвыми птицами. Это они — те, кто сами продали свои души за золото и власть.

Да, я — ведьма. Та, кто умеет любить так, как они не умеют. Та, кто чувствует боль острее, чем они — свои мелкие радости. Та, кто не боится заглянуть в глаза дракону и сказать: «я люблю тебя». Если всё это — ведьмины качества, значит, я — ведьма. И я горжусь этим.

Стражники вытолкнули меня из замка. Солнце полоснуло по глазам, и я на миг зажмурилась. А когда открыла веки — увидела их.

Площадь кипела народом.

Сотни. Может, тысячи. Они теснились вдоль стен, на балконах, на крышах. Они пришли посмотреть, как я буду гореть. Я видела их лица — любопытные, злые, алчные. Они жаждали зрелища.

Я вглядывалась в каждое лицо, запоминала. Мне хотелось знать, кто именно встречает мою смерть с восторгом, кто кричит, кто улыбается, кто отворачивается.

— Ведьма! — выкрикнул кто-то из толпы.

Я повернула голову. Мужчина с красным лицом и вздутыми венами на шее. Он сжимал кулаки и сверлил меня ненавистью, будто я лично перерезала его семью.

— Сжечь ведьму! — подхватил другой.

И понеслось. Словно волна: сначала один голос, потом два, десять, сотня.

— ВЕДЬМА! — орали они. — СЖЕЧЬ! ОНА УБИЛА МОЮ ДОЧЬ!

Я смотрела на эту людскую массу. Мужчины сжимали кулаки. Женщины крестились. Дети — бледные, испуганные — прятались за материнскими юбками и тоже бросали на меня злые взгляды.

Их научили ненавидеть меня. Им внушили, что я — зло. Им сказали, что это я виновата в их болезнях, неудачах, смертях. Что стоит сжечь меня — и всё наладится. Они поверили. Они всегда верят тем, кто сулит легкое решение.

— Она спала с драконом! — завопила женщина в первом ряду. — Отдалась ему, как последняя шлюха!

Я узнала её. Жена мясника. Она ненавидела меня за то, что я моложе, красивее, живу в замке, а она — в грязи.

— Драконье отродье! — заорал кто-то.

— Убейте её!

Камни полетели в меня. Первый угодил в плечо. Второй — в грудь. Третий — в лоб. По щеке потекла теплая кровь.

Я не вскрикнула. Не отшатнулась. Стояла и смотрела на них.

— Она даже не кричит! — разнеслось над площадью. — Не чувствует боли! Точно ведьма!

— ВЕДЬМА! — взревела толпа.

Меня потащили дальше — сквозь этот рев, сквозь камни, сквозь плевки. Я шла с высоко поднятой головой, потому что знала: это единственное, что я могу сделать. Не дать им сломать себя.

Толпа расступилась перед помостом. Я увидела костер.

Поленья лежали ровными рядами. Солома уложена аккуратно, словно для праздничного огня. Кто-то даже украсил её сухими цветами. Моя казнь была здесь маленьким представлением.

Я смотрела на этот костер и улыбалась.

— На колени, ведьма, — приказал палач.

Я осталась стоять. Смотрела на него сверху вниз — и он отвел глаза. Он боялся меня. Все они боялись, даже когда я стояла перед ними в грязном рваном платье, босая, безоружная, со связанными руками.

Они знали, что я сильнее. И ненавидели за это.

— На колени, ведьма! — заорал Элдар из толпы.

Я медленно повернула голову. Мой бывший друг. Тот, кто три месяца назад пришел под мое окно и клялся в вечной любви. Тот, кому я ответила «нет». Он стоял в первом ряду, с горящими от злобы глазами, сжимая в руке камень.

— Ты не достоин даже моего взгляда, — бросила я.

Он побледнел, затем пошел красными пятнами. Хотел швырнуть камень, но его остановили.

— Оставьте, — сказал палач. — Она все равно умрет. Пусть умрет с достоинством.

Палач оказался мудрее их всех.

Но мудрость не помешала ему исполнить приказ до конца. Он шагнул ко мне, и я не успела отшатнуться — тяжелый сапог врезался мне в колени сзади. Удар был грубым, профессиональным, рассчитанным на то, чтобы сломать упрямство, а не кости. Ноги подкосились, словно их выбили из-под меня, и я рухнула на солому, больно ударившись коленями о доски помоста. Солома впилась в кожу, но я даже не охнула. Только сжала зубы и снова выпрямила спину — теперь уже стоя на коленях, но с тем же вызывающим взглядом, обращенным в толпу.

Палач на мгновение задержал на мне взгляд — в нем мелькнуло что-то похожее на уважение. Но он ничего не сказал. Лишь взял веревки.

Меня привязали к столбу. Веревка впилась в запястья, плечи, талию. Я стояла на коленях, спиной к дереву, лицом к этой обезумевшей массе. Я видела их всех — злые лица, жадные глаза, сжатые кулаки.

— Она не плачет! — крикнула какая-то женщина. — Почему она не плачет?!

— Она не человек! — завопил мужчина рядом. — Она — дьявол!

— СЖЕЧЬ!! БЫСТРЕЕ!!!

Я смотрела на них, и внутри поднималась ярость. Не та, тихая и слабая. Настоящая. Та, что сжигает изнутри.

— Посмотрите на себя! — крикнула я в толпу.

Голос прозвучал негромко, но площадь затихла. Они не ждали,