Все как в кино - Наталья Корнилова

– Как вы можете мне помочь? – произнесла я. – Да просто: рассказать мне о Наташе поподробнее, показать мне ее фотографии, назвать ее наиболее близких друзей и хороших знакомых…

– Да не было у нее ни близких друзей, ни хороших знакомых, – перебила меня Нина Григорьевна. – Они все ее использовали. По-всякому, конечно… а под конец и в самом гнусном смысле – использовали-то…

– Я понимаю, вам тяжело, – сказала я, – но вы попытайтесь собраться и…

– Да нет, – вторично перебила меня Николаева, – мне тяжело, но не из-за Наташки. На Наташке я давно уже крест поставила. Она – отрезанный ломоть для меня. Все, отплакала, отгоревала. Даже не знаю, как встретила бы ее, вернись она… не знаю. Отец бы ее точно на порог не пустил…

– Потому что он мудак! – внезапно выпалила Лена. – И не смотри на меня так, мама… мудак – он и есть мудак! Пьяная скотина! Это из-за него Наташка из дому сбежала! Она мне рассказывала: он к ней приставал и…

– Замолчи! – вдруг вскинулась Нина Григорьевна. – Замолчи и вон отсюда! Иди лучше отца на ужин позови.

– Да он уже накушался, – угрюмо сказала Лена. – Он сидит со своими дружками в будке у Генки Курдюмова и самогон жрет, сволочь.

– Уйди, – устало отмахнулась Нина Григорьевна. – Не трави душу. Пойдем… как вас, Мария, так?

– Да.

– Пойдемте, Маша. Покажу вам фотографии Наташи. Расскажу. Как будто о мертвом человеке рассказываю.

Колючий ком подкатил к моему горлу при этих словах Нины Григорьевны: перед моими глазами рванулась, разрываясь и опадая багровыми лоскутами, та кошмарная сцена, – фонтан крови и то дерево, что выросло на стоп-кадре из горла Наташи Николаевой.

…Или, может быть, это все-таки монтаж? И была убита не Наташа, а какая-нибудь менее ценная дублерша? Ведь жизнь Наташи чего-то да стоила – в пошлом финансовом эквиваленте, – если нефтяной магнат Кравцов хранил ту кассету в святая святых, в личном домашнем сейфе?

Может, Наташа Николаева жива?

– Она была с самого детства какая-то странная девочка, – говорила тем временем Нина Григорьевна. – Не любила ни с кем играть, запиралась в своей комнатке… каморочке, ее и комнатой-то назвать сложно, и что-то там все делала, делала. Я несколько раз подглядела: она то из пластилина что-то лепила, то делала кораблики, то писала что-то в тетрадку. В школе была дурнушкой, мальчики на нее и не смотрели. А классе в девятом-десятом расцвела. Ухажеры тут толпами ходили. Муж их выгонять не успевал и с забора снимал пачками. Он тогда еще не так пил, – виновато добавила она.

Я молча рассматривала фотографии.

– А она никого особо не выделяла и внимания на мальчишек не обращала, – продолжала Нина Григорьевна. – Только в девятом сдвинулось с мертвой точки: был там у нее в школе мальчик – скромный и тоже со странностями. Он тогда в одиннадцатом учился. У него отец… – Нина Григорьевна осеклась, как будто ей не хватило воздуха, чтобы договорить эту фразу, и я сочла нужным осторожно вставить:

– Что его отец?

– Да сторожем в церкви работал и по пьянке с колокольни упал, – отводя глаза, сказала Нина Григорьевна. – А мать – преподавательница в ПТУ. Вот с ним Наташа и подружилась. Паша Матвеев его звали. Странный был мальчик. Голубей разводил. Хотя ему уже семнадцать лет тогда было… он на три года старше Наташки. Я у него спрашивала: зачем тебе голуби, Паша? А он говорил: а они мне вместо людей и папы с мамой. Его тогда еще мой Мишка, дурак… – в горле Нины Григорьевны хрипнуло. – Портвейном напоил. Дескать, пей, Пашок, настоящим мужиком станешь.

– А где он, этот Паша, тут, на фотографиях?

– А вот он. – Нина Григорьевна ткнула пухлым пальцем в улыбающегося вихрастого парнишку с широко поставленными серыми глазами и длинным носом. – Сам на голубя похож, правда? Они с Наташкой в университет поступили, а потом Пашку оттуда выгнали, что ли… Вот после этого Наташку как подменили.

– А в чем это выражалось?

– Да дерганая вся стала, нервная. Курить много стала… домой часто не приходила. Отец ее бить хотел, да куда там – бить. Она кому-то из дружков своих сказала, так они Мишку отделали по полной программе. – Нина Григорьевна покачала головой и добавила:

– Ну это надо же… сначала никаких друзей не было, а потом сразу началось – иномарки, бритые ублюдки с этими… с сотовыми телефонами. Деньги у нее появились, одежда хорошая, косметика. Мне деньги давала, полегче жить стало. Потом она ушла. Сняла квартиру где-то в центре. А затем я узнала, что она… это самое… что она – проститутка. Вот так.

– А когда она уезжала в Москву три года назад, она к вам приходила попрощаться?

– Приходила, – угрюмо ответила Нина Григорьевна. – Только лучше бы не приходила… вот. Мишка-то пьяный был, орать начал на нее, хотел ударить… только она вынула из сумочки пистолет и сказала, что он ей не отец и что если он только пальцем ее коснется, так она немедленно ему башку разнесет. Вот так-то, капитан Маша из ФСБ.

Она встала и, открыв комод, вынула оттуда какую-то толстую общую тетрадку в синем переплете. Протянула мне:

– Вот… если хотите, посмотрите. Она писала… в школе. Глупая. Кто же знал, что она вот так… Теперь живу – трясусь за Ленку. Она-то на Наташку сильно похожа, только еще лучше…

Я открыла тетрадку и на первой странице прочитала выведенные угловатым полудетским почерком строки:

Я думала, что разучилась плакать,

Живя в сиянье счастья роковом,

Но тушь с ресниц, как дождевую слякоть,

Сейчас я вытираю рукавом…

Н-да… стихи. Ничего. Я подняла голову, чтобы сказать, что девочка Наташа определенно могла стать не только проституткой, хотя стихи, бесспорно, даровитые, но тем не менее детские и подражательные… но в этот момент под окном послышались матерные вопли, а потом раскатисто грянули ружейные выстрелы, один и другой!

Бах! Бах!

Зазвенели разбитые стекла, послышался откуда-то перепуганный жалобный вой, а вслед за ним, начисто перекрывая звон стекла, гомон и причитания в соседнем дворе, сочно гаркнул хриплый, увесистый, как удар дубиной, бас:

– Ах ты барррран!!!

* * *

Нина Григорьевна вскочила с табуретки так порывисто, что последняя упала на пол и едва не придавила рыжего кота, отиравшегося около хозяйки.

– Что… это? – тревожно выговорила я, и все мысли о Косте – гипотетическом «засланном казачке» – бросились в голову.

– Это… это… – пролепетала хозяйка и, попятившись, села на кровать. – Да сделайте же что-нибудь… вы же из ФСБ!

Не дожидаясь дальнейших причитаний откровенно ошеломленной Нины Григорьевны, я выскользнула из комнаты, пролетела мимо Лены, с белым лицом и плотно сжатыми губами прижавшейся к стене, и выскочила в сени.

И тут же наткнулась на Костю-водителя. Он посмотрел на меня и поднял… нет, не ружье, из которого так громко бабахали, а просто-напросто ладонь. В беспомощном жесте, слабо смахивающем на приветствие. Он только что успел накинуть засов на входную дверь, и немедленно в нее бухнул удар, от которого с потолка и стен посыпалась штукатурка.