Адвокат. Судья. Вор - Андрей Константинов

Тема с махинациями в Эрмитаже встревожила Геннадия Петровича еще больше, и это, кстати, не ускользнуло от Колбасова, который все-таки был не новичком в розыске и умел состыковывать разрозненную информацию в мозаику. Опер начал подозревать, что в деле с якобы копией «Эгины» вовсе не так все просто, как изложил ему с самого начала подполковник… Однако Владимир Николаевич благоразумно укрыл сомнения в тайниках своей не очень чистой души, а Ващанову уверенно доложил, что про Эрмитаж вор лишь заикнулся, а когда журналист насел на него с расспросами, резко отказался продолжать эту тему…

Геннадий Петрович сделал в своей записной книжке несколько пометок и надолго задумался, не обращая внимания на сидевшего у его стола Колбасова. Изначально вся спланированная Ващановым операция строилась на такой посылке: Барон полагает, что взял с квартиры Монахова не оригинал «Эгины», а копию, и поэтому особо цепляться за холст не будет… Так вроде бы считал Антибиотик… А теперь старик вдруг намекает в разговоре с журналистом (которого сам, между прочим, себе вытребовал), что в Эрмитаже практикуется такой вид хищения, как замена оригиналов на копии… Может быть, Барон предполагал, что его слушают, и специально давал понять тем, кто его колет на «Эгину», что знает больше? А зачем это ему? Поторговаться хочет?

Ответов на эти вопросы не было, и Ващанов решил не торопиться с выводами, тем более что до развязки оставалась всего пара дней… Геннадий Петрович попросил Колбасова изменить схему контролирования второй встречи Барона с Серегиным: во время вычитки материала опер не только должен был слушать разговор собеседников из соседнего кабинета, но и неожиданно заглядывать к ним – мало ли, вдруг Барон попросит журналиста записку какую-нибудь на волю передать… Владимир Николаевич предложил по-простому обыскать Серегина после встречи с вором, но этот вариант Ващанов сразу забраковал – слишком стремно: если у корреспондента ничего не будет обнаружено, вой может подняться в прессе такой, что только держись… Да и вообще, попытавшись еще раз оценить ситуацию как бы со стороны, подполковник понял, что он, возможно, просто дует на не очень горячую воду… Последние недели были очень напряженными, вот и подводят нервы, всюду подвохи мерещатся… Тем не менее Колбасов был тщательно и подробно проинструктирован, а чувство тревоги не уходило. Однако с Виктором Палычем Ващанов решил не делиться пока своими сомнениями…

Через день Андрей Серегин, как и обещал, подошел к КПП спецбольницы ровно в одиннадцать утра – Колбасов его уже ждал, и дежурный беспрекословно пропустил обоих на территорию режимного учреждения. Владимир Николаевич, прежде чем вызвать во врачебный кабинет Барона, попросил разрешения самому пробежать глазами подготовленную журналистом статью. Серегин не возражал и отнесся к просьбе абсолютно спокойно, если не сказать – равнодушно. Материал был интересным, газетчик умудрился, практически не изменив стиля старика, скомпоновать статью так, что она действительно выглядела «мини-мемуаром» и читалась очень легко. В самом конце Колбасов обнаружил свой собственный короткий «комментарий» – практически дословный, Серегин лишь убрал бесконечные «значит» и «это самое», но опер даже не заметил, что его речь подчистили и избавили от слов-паразитов… Представив, что через день его фамилия появится в газете, Владимир Николаевич помимо собственной воли пришел в чрезвычайно благодушное настроение, а на Серегина начал посматривать даже чуть заискивающе… Колбасову казалось, что все складывается просто замечательно – и старик должен картину сдать, и в газете про умного опера, посадившего (пусть и ненадолго) самого Барона, напишут! Мелочь, а все-таки приятно… Опер весь прямо лучился радостью, которая резко контрастировала с угрюмым настроением доставленного во врачебный кабинет Михеева. Старик выглядел плохо, казалось, что за прошедшие два дня он не просто постарел на несколько лет, а успел умереть – и встать из могилы…

– Саныч! – Колбасов едва не бросился обнимать вора. – Ты чего такой скучный?! Тут товарищ Серегин о тебе такую статью отгрохал – зачитаешься! Даже меня заинтересовало, я и не знал, что у тебя столько приключений в жизни было!

– Пустое, – устало махнул рукой Юрий Александрович и вытер рукавом пижамы испарину со лба.

Последние двое суток старик практически не спал и не мог ничего есть, его мучили приступы кашля, к которым добавились нервные переживания. Барон решился все-таки довериться Серегину и до той минуты, пока не увидел его снова, просил Бога только об одном – чтобы эта решающая вторая встреча не сорвалась…

Газетчик поздоровался и протянул Юрию Александровичу стопку машинописных страниц. Старик сел на стул, водрузил на переносицу очки и начал читать. Колбасов уходить из кабинета не торопился, он, не зная, чем себя занять, вынул сигарету из пачки и закурил… Барон кашлянул несколько раз в кулак и раздраженно поднял на опера глаза:

– Вы бы покурили на лестнице или в коридоре, начальник… У меня, видать, обострение началось, и так-то задыхаюсь, а тут дым еще… Двое суток не сплю из-за кашля…

– Ишь ты, какие мы нежные! – засмеялся было Колбасов, но натолкнулся на внимательный, изучающий взгляд Серегина и осекся. – Ладно, ухожу-ухожу-ухожу! Не буду мешать… Но вы же недолго тут… Все вроде уже готово…

– Недолго, – угрюмо буркнул старик и снова покосился на сигарету.

Колбасов вышел.

Барон помедлил немного, а потом резко обернулся к Серегину и сделал ему знак рукой – наклонись!

Журналист не удивился, видимо, ждал чего-то подобного, после того как во время первой встречи старик дал ему понять, что их, возможно, слушают. Он нагнулся к Барону, и Юрий Александрович торопливо зашептал ему на ухо, обжигая щеку журналиста горячим дыханием:

– Слушай, парень, та тема про Эрмитаж, что я тебе в прошлый раз сказал, не фуфло, там действительно копии вместо подлинников висят! Я хочу, чтобы ты воспрепятствовал вывозу одного такого холста!

– Почему я должен вам верить? – шепнул в ответ газетчик.

Юрий Александрович нетерпеливо дернул головой и схватил Серегина за руку.

– Потому что у меня есть доказательство – «Эгина» Рембрандта!

Журналист так округлил глаза, что Барон дернул его за руку и не дал ничего сказать, лихорадочно шепча:

– Я ее на одной хате взял у кореша моего бывшего – наказать хотел за блядский поступок. Думал – копия, а оказалось – подлинник. Дружок этот бывший – Миша Монахов, помощник депутатский… За ним Витька Антибиотик стоит и Амбер… Менты меня в камеру из-за картины этой забили, а валютную «тему» для отмазки нацепили внаглую! Они меня на «Эгину» колют, обещают волю, если я ее сдам. Только я им не верю: пришьют меня сразу, как картину отдам, а «Эгина» за кордон уйдет…

Старик вдруг отпрянул от Серегина, зашелестел страницами с текстом статьи и сказал громко:

– Хорошо, видно, что постарались понять меня… Вот это мне в ваших заметках и нравится – искренность. Пока все правильно написано, ничего не переврали…

– Так к тому, что вы рассказывали, и добавлять ничего не надо – и так интересно, – подыграл Барону газетчик, и они снова сблизили головы.