В бою антракта не бывает - Михаил Нестеров

Они шли уже два часа, последние тридцать-сорок минут – ориентируясь по звукам поездов. Скорее бы добраться до железной дороги, припасть губами к самой грязной луже и пить, пить...

Они шли только вперед, от этого в голове Кисина родилось несоответствие: нужно свернуть или идти назад. И чем ближе к цели, тем больше кружится голова: стук колес перемещался за спину.

– Я больше не могу. – Кисин плелся в хвосте и еле переставлял ноги.

– Знакомая фраза, – насмешливо отозвалась Ирина, останавливаясь. – Неудивительно, что ее я слышу всегда только от мужиков: «Я больше не могу!» Конечно, ты не можешь.

– Скажите, что я убью ее! – вырвалось у Михаила.

Девушка рассмеялась:

– Ты даже сам не можешь сказать об этом. И не смотри на меня так, мне твои взгляды побоку. Не можешь идти, окапывайся здесь.

– Ну и окопаюсь, – огрызнулся Кисин. – Встретимся на суде.

– А потом в женской колонии, – парировала Ирина. – Соберитесь! Еще десять минут, и мы выйдем к станции.

Кроме перестука колес, ее ухо уловило иногда прерываемые встречным ветерком переговоры диспетчера по внешнему громкоговорителю. Судя по всему, беглецы подходили к сортировочной станции, той самой, где только малодушие не позволило им открыться перед рабочими. Наверное, именно этот момент стал переломным в их судьбе.

Ирина вспомнила нытье Михаила, если бы он тогда не начал обливаться слезами, все могло сложиться по-другому.

– Мутант.

– Чего? – Кисин поднял глаза.

– Я буду звать тебя мутантом. Замолкни! – Она повысила голос, не давая Михаилу открыть рот. – А то не доживешь до суда. Ты глупый и трусливый мутант. Кто ныл все время в вагоне? Кто убил рабочего?

– А ты не убивала?!

– Не застрели я майора, нас бы пощелкали на посту.

– А как быть с ментом в отделении? Его ты тоже не убивала? Нет, это Серега накаркал! «Быть в бегах – это наслаждение, счастье! Любым способом, даже кровавым!» Сволочь! Нас всех перебьют.

– Перебьют, если ты не бросишь орать.

Они вышли к окраине сортировочной станции с южной стороны. Некоторое время наблюдали густую паутину железнодорожных путей и множество низких и мрачных строений.

– Туда. – Ирина указала на железнодорожную ветку – с поржавевшими рельсами и шпалами, тонущими в траве, и сломанным семафором на накренившемся столбе.

Этот путь, которым давно не пользовались, заканчивался списанными пассажирскими вагонами – этакий маленький городок на окраине сортировочного парка. Даже с такого внушительного расстояния можно было различить сохнущее на веревках белье, велосипед, прислоненный к самодельному деревянному крыльцу вагона, кур под предводительством белого петуха, чей звонкий голос издали привлекал к себе внимание.

С одной стороны этот тупик прикрывало заброшенное приземистое здание с выбитыми стеклами, а дальше шел кустарник, плавно переходящий в лес. Другая сторона была практически открыта, не считая десятка тополей и нескольких грузовых платформ на первом главном пути парка.

– Снова в лес, – пробурчал Кисин, замыкая колонну. – А я не верил, что осень в Сибири качественная.

Он в кровь сбил ноги и с завистью смотрел на Николая Трофимова, обутого в кроссовки Сафиуллина, и на Заботина, которому впору пришлась обувь застреленного гравера. Можно было снять туфли с майора, но не хватило времени. К тому же сразу и не сообразишь, что нужно делать. Все произошло быстро, неожиданно. Если бы он сидел на месте Ирины, не смог бы действовать так грамотно и решительно, как она. Михаил снова и снова возвращался к мысли, что завидует ее смелости и хладнокровию, что рождало в нем другое чувство – ненависти. Его обуревали незнакомые доселе мысли о насилии. Он явственно представлял, как сбивает Ирину с ног, бьет ее по лицу, в кровь разбивая ее губы, нос, рвет на ней одежду. Дальше... Разгоряченная фантазия в этом месте круто поворачивала назад, к избиению. До полусмерти. Главное – унизить ее, дать понять, что он – мужчина.