Трюкач. Выживший во Вьетнаме - Пол Бродёр

Она пожала плечами.

– Это как бы повисает в воздухе, – сказала она. – Своего рода конец без конца.

Без конца… Слова вертелись у него в мозгу, вызывая в воображении водоворот, в котором он крутился, пока, выброшенный из моря и выкинутый на песок, не понял, что остался жив, несмотря на отчаяние, которое тоже вскоре прошло. Только искусство реально. Так сказал Готтшалк. Только искусство повторяет себя. Снова и снова. Бесконечно… Он забыл, что режиссер избегает концовок.

Нина смотрела на него широко открытыми спокойными глазами, и он понял, что если поцелует ее сейчас, покой все равно не будет нарушен. Всепоглощающий покой, океан, приблизившись к которому, он неизбежно погрузится в него с головой. Он колебался, как пловец перед тем, как кинуться в воду. А может быть, потому, что его взгляд снова упал на камень, напоминавший об их возвращении на берег? Не имеет значения. У них еще было время, и они были одни. Но были ли они одни на самом деле на краю этого мола, который с таким же успехом, как и мост, мог оказаться съемочной площадкой? Мысль билась о его мозг, как волна о скалу, и вдруг гранитные глыбы показались ему бутафорскими, сделанными из картона – хрупкий реквизит, приобретающий солидность, только когда свет пройдет через полоску целлулоидной пленки.

В это время большая волна, как бы играя роль, разбилась о камень и покатилась по неровному краю мола к берегу. Море и его звуки производят впечатление настоящих, подумал Камерон.

– Мы одни, – сказал он и представил себе, что ощущает ее дрожь.

– Маргарита тоже одна, – пробормотала она. – Женщина, которая не доверяет науке, не находит успокоения в религии и утешения в любви.

– Это всего лишь фильм, – сказал он ей.

– Но ее ужас постоянен, так что я должна воображать это…

– Мы одни, – повторил он ласково.

– И она тоже.

– Мы реальны. Маргарита – только образ. Образ, который он выдумал. Преувеличение.

– Реальны? – сказала она с улыбкой. – А Маргарита нет? Да, потому что она на самом деле одна.

– Послушай, это только фильм, – сказал он ей снова и взглянул на камень. – Даже не фильм, а всего несколько фрагментов, не связанных друг с другом. Импровизация. Во всяком случае, здесь нет камеры. Мы в перерыве между съемками.

– Между съемками, – пробормотала она. – Ты так думаешь?

– Я работаю в одиночку. Только делаю трюки. Вместо Джордана.

– Так у тебя нет любопытства к фильму?

– Какому фильму? – ответил он со смехом.

– Как удобно быть в стороне. А ты любишь свою работу?

– Я не так много проработал, чтобы ответить.

– Это должно быть тяжело. Тебе нужна практика

– Практика! – воскликнул он. – Ты забываешь, какие у него деспотические методы.

– Помни, это только фильм, – сказала она мягко.

– Только фильм, – повторил он, как бы следя за полетом бумеранга. Она вернула его в состояние возбуждения, и он увидел себя и ее вдвоем в мире грез, под слепящим светом в перерыве между съемками истории, в которой, пойманные в ловушку молов, спасенные из моря и потерянные в космосе, они, казалось, были обречены влачить жалкое существование в одиночестве и, для пущей убедительности, без надежды на спасение. Потом он представил, как цепляется в темноте ночи за ржавые стропила маяка, не желая повиноваться, когда прилив поднялся выше, и камера стала невидимой из-за слепящего красного света, зажженного безумным тайным сговором темноты и фотоэлемента. Вдруг он почувствовал себя непобедимым, готовым выполнить любой трюк!

Он встряхнул головой.

– Мы ходим кругами, – сказал он. – Маргарита боится жить, беглец боится умереть. Думаешь, они могут сойтись?

– В следующем фильме, – ответила она со смехом.

– Слишком долго ждать, – прошептал он. – Мы не можем ускорить картину?

– Это может испортить фильм. Одна сцена должна следовать за другой. Иначе мы лишим наших героев удовольствия предвкушения.

– Но могут ли они терять время, эти двое?

– Им надо дать возможность думать, что да…

Некоторое время он пристально вглядывался в нее, затем, глядя под ноги, он увидел, что уровень моря немного поднялся над скалой.

– Возвращается прилив, – сказал он.

– Ты должен идти?

– Пока нет, – ответил он и, взяв ее голову в свои руки, притянул ее лицо к своему.

Глава двенадцатая

Когда они подъехали к луна-парку, он прижался к обочине, вышел из машины и посмотрел, как она пересаживается за руль. Как грациозно она делала даже такое простое движение! Прислонившись к двери, он восторженно наблюдал за ней. Впервые с того момента, как он перешел через дамбу, он осознал, что может начать жизнь сначала. «Я влюблен в нее, – думал он, – я влюбился…»

– Я буду свободен через час, – сказал он. – Что ты собираешься делать дальше?

Она сняла машину с ручного тормоза.

– Это зависит от Готтшалка, – ответила она. – Он может захотеть, чтобы я тоже репетировала.

– Не сегодня, – сказал ей Камерон. – Сегодня он будет монтировать отрывки для специального вечернего просмотра.

Нина сдержанно взглянула на него:

– Что ты говоришь?

– То, что мы не должны волноваться, – ответил он, удивляясь своей храбрости. – Ты будешь в своей комнате?

– Возможно.

Улыбаясь он нагнулся к окну: «Жди меня. Я приду, как только освобожусь».

– Придешь в перерыве между съемками, – сказала она холодно и включила стартер.

Он покачал головой в испуге и начал протестовать, но машина уже отъехала, а он стоял на месте, слегка покачиваясь, как человек, пытающийся схватить сорванную ветром шляпу, балансирующий между импульсом догнать и необходимостью остановиться.

Через несколько минут, когда он шел через луна-парк мимо комнаты смеха и видел свое отражение в ее сияющем входе, он подумал, что она никогда не видела его без киношного лица. Может быть, его собственное ее разочарует? Расстроенный этой мыслью, среди звуков и запахов, доносящихся со всех сторон, он старался удержать в себе ее образ. Но он таял, как волшебный дух, и ему самому уже с трудом верилось, что он когда-либо целовал ее. Как будто он недавно обнимал облако, принявшее ее облик.

Да Фэ ждал его у подножия чертова колеса. Оператор был в красном джерси и жадно уплетал пропитанные медом пончики, купленные в соседнем киоске. Облизывая пальцы, он поднял свое лошадиное лицо и широко улыбнулся:

– Ты застал меня на месте преступления, саrо. Я сластена. А разве нельзя иметь тайный порок?

Камерон смотрел, как да Фэ набросился на другой пончик; затем, скрывшись из вида, посмотрел на чертово колесо, с которого сходили последние пассажиры, и проследил глазами за часовой стрелкой вокруг его оси… Но беглого взгляда на канаты соседней ветряной мельницы было достаточно,