Моя Оборона! Лихие 90-е - Артём Март

— А мож и разбогатею! Не ну а что такого-то?

Обиженный Фима забрал газету, и в этот момент у меня как раз возникла одна интересная мысль.

— Ефим, дай-ка её.

Поникший Фима протянул мне свежий номер, и я развернул его на странице с анонсами. В этом месяце и правда будут разыграны несколько матчей: тринадцатого, семнадцатого и двадцать первого февраля. В двух из трех матчей Россия играла с США, в одном с Сальвадором.

— Коэффициенты будут высокие, — буркнул Фима.

Я хмыкнул, возродил в памяти смутные воспоминания о том времени, когда Ефим увлекся ставками. На протяжении девяносто третьего и половины девяносто четвертого он активно профукивал деньги в кассе кинотеатра Марс — первой и единственной букмекерской кассе Армавира.

Проигрывал Фима почти всегда, хотя и был уверен, что точно вот сейчас, на следующей игре, заработает хорошие деньги. Как всегда, не зарабатывал. Однако в редкие моменты судьба ему улыбалась и тогда о его победе знали все. Буквально все. Ефим надоедал окружающим так, что деваться было некуда.

Одна из таких ставок мне запомнилась довольно ярко: США — Россия двадцать первое февраля. Все потому, что в тот день Фима выиграл и превратил пятьдесят долларов в полторы тысячи. В победном угаре он запил так, что мы с Женей искали его потом где-то в Майкопе.

— Все думали, наши победят! Вот все! — Кричал тогда все еще пьяный Фима. — Первый матч на тебе! Победили — один ноль в пользу наших! Второй, бабах, победили — два один! А третий! Эх! Вот, видит бог, поставил бы на победу — продул! А я на ничью, и вот тебе ничья!

Хорошо, что к концу девяносто четвертого он прекратил все это дело со ставками. Оборона затянула его в водоворот работы, и Фиме стало просто не до этого. А потом и вовсе его интерес к азартным играм окончательно пропал.

— Ничья, — прошептал я, прогоняя воспоминания.

— Чего? — Поднял на меня глаза от газеты Степаныч.

— Да так, ничего. Поставить хочешь? — Спросил я у Ефима.

— Ага. Тут и тут против наших, а на последний матч на ничью.

— А че эт ты против? — Сузил глаза Женя. — Че, не патриот?

— Э! — Обиделся Фима. — Ты че, шибко в футболе шаришь? А я вот шарю. Наши в такой форме, что америкосов им никогда не выиграть, вот увидишь! Но в последнем матче, думаю, будет все ж ничья.

Я хмыкнул. Взял полторы тысячи, что выиграл у Косого. Отсчитал триста долларов и отдал их удивленному этим Жене. Еще триста Степанычу, триста Ефиму. Триста себе.

— Эт че? — Спросил Женя.

— Деньги.

— Я вижу, что не крышки от бутылок. А зачем?

— Возьмите, — сказал я. — Это на жизнь оставим. Десятку забери, Степаныч, в свой сейф.

Я отсчитал с обеих пачек по тысяче долларов, оставил лежать перед собой. Остальную десятку подвинул Степанычу и тот, покосившись на иностранные деньги с какой-то советской неприязнью, все же взял их, сунул в карман.

— А остальное? — Спросил он.

— Тут две шестьсот. — Ответил я, смешивая отсчитанные деньги в стопку.

— И куда их?

Хмыкнув, я передал эти деньги ошалевшему Фиме.

— Поставим. Слишком большая сумма вызовет много лишнего внимания. Попробуем ограничиться этим.

Женя ничего не сказал, а только встал из-за стола и нервно закурил у окна.

— Витя, — Степаныч сузил глаза, внимательно заглянул мне в лицо. — Ты пьяный? Или под наркотой?

— Ни то и не другое, — рассмеялся я. — Просто мне кажется, что в этот раз Фиме повезет.

— Я даже знаю, как поставить! — Возбудился Фима. — Полторы тысячи на первый матч, потом…

— Нет, Ефим, — перебил я его. — Поставишь на один-единственный матч, тот, что пройдет двадцать первого. Всю сумму. Поставишь так, как ты и хотел. На ничью.

— Ну, Вить, твои деньги, профукивай их так, как сам считаешь правильным, — крякнул Степаныч. — Но, когда Фимка все просадит, что б я от тебя ни одного слова жалобы не слышал.

Женя снова громко затянулся, также громко выпустил дым.

— Да не, Вить, давай лучше я сам поставлю. Я знаю как… — Запротестовал Фима.

— Ну лады. Давай деньги обратно.

Я протянул Фиме ладонь.

— Это зачем? — прижал он к груди пачку.

Не ответив, я только посмотрел на него испепеляюще-суровым взглядом.

— Ну… Ну ладно, ладно. Поставлю, как ты просишь.

— Смотри мне. Я тебе доверяю, Ефим. И надеюсь, что ты меня не обманешь.

Фима стал таким серьезным, будто присутствовал на похоронах кого-нибудь из генсеков партии. Кивнув, он спрятал деньги в карман. Я знал, что Ефим не обманет. Пусть и был он глуповатым, бесшабашным и неорганизованным, но за своих стоял горой. Иначе не оказался бы в костяке Обороны.

— А с чего ты решил, что именно эта ставка сыграет? — Спросил Женя, туша бычок в банке.

— Предчувствие, — пожал я плечами.

Женя не возражал, а только растерянно вздохнул и вернулся за стол.

Тогда, наконец, пошел разговор по поводу того, что случилось с нашей сделкой со Злобиным.

— Я решил, что иметь дело со Злобиным опасно, — говорил я. — Он пытается отвязаться от Черемушек, но у него не выйдет, это уже видно. И тогда все наши долги перед ним могут легко стать долгами перед пацанами с Черемушек. Оглянуться не успеем, как мы на таком счетчике, что не выпутаться.

Остальные слушали молча. Женя выглядел безэмоциональным, но внимательным. Степаныч поджал тонкие губы. Ефим слушал с видом школьника, внимающего учителю.

— Когда я поговорил об этом с Шелестовым, — продолжал я, — он вспылил и проболтался, что работает с Черемушками.

Конечно, все было не совсем так, однако, мне нужно было что-то придумать, чтобы объяснить все мужикам более-менее понятно. Не мог же я сказать, что прожил целую жизнь, потеряв всех их в войне за Оборону, а вместе с ними половину здоровья и способность ходить? Тогда Степаныч точно обвинит меня в том, что я поехал крышей.

— Он мне сразу не нравился, этот Шелестов, — сказал Степаныч. — С самого начала не нравился. Слишком уж он хотел всем показаться