Месть Акулы - Сергей Майоров

Сели в «Ниву». Фадеев — за руль, Акулов и Волгин — на задний диван, по бокам от задержанного.

— Может быть, наконец объясните, куда мы едем и какие у вас ко мне претензии?

Трём операм доводилось слышать подобные вопросы не одну сотню раз. Столь же традиционно ответил и Волгин:

— Едем в Северный район. А что касается претензий, то все свои грехи ты знаешь лучше нашего.

— Рассчитываете, что я сдуру в чём-то признаюсь?

— Время покажет. Главное, что от твоего признания — или молчания — нам ни тепло, ни холодно не станет. При таком количестве свидетелей и материальных улик признание обвиняемого нужно лишь для того, чтобы оценить его первоначальный умысел и отношение к содеянному. Никто ведь не знает, какая мысль на самом деле была в твоей дурной башке…

— Оскорбляете?

— Нет. Просто констатирую очевидное.

Софрон замолчал и минут десять грыз ногти, глядя в окно на пролетающие мимо светофоры, дома и мосты. Фадеев увеличил громкость магнитолы:

«…А в Тверском ГПУ молодой оперок

шил дела с пролетарским размахом.

На столе у него я прочёл некролог,

и кольнуло в груди под рубахой.

Была зверски замучена бандой в Москве

на задании Савина Мила.

На ментов ведь работала, дым в голове,

а вора не „спалила" — любила…»

Как только песня закончилась и ударило из динамиков шипение пустой магнитной плёнки, Софронов спросил дрогнувшим голосом:

— На меня пожаловался Никита?

— Нет. Он про тебя не сказал ни единого слова, — ответил Волгин чистую правду.

— Не верю!

— Тоже мне, Станиславский нашёлся! Придёт время, и убедишься. От слов Никиты сейчас ничего не зависит. Слишком сильно ты его отдубасил, и слишком многие это видели.

— Этот козёл давно нарывался.

— К девушке твоей приставал?

— Даже меня не боялся!

— Значит, причина драки именно в этом? В неуважении к твоей личности?

Софрон подумал и вздохнул:

— Сучка не захочет — кобель не вскочит. Давно надо было другую куклу найти. А я все чего-то тянул, надеялся, что снова будет как раньше…

— Раньше было хорошо?

— Не очень. Здорово я его отмудохал?

— Ты хвалишься, или тебя интересует результат поединка?

— Чем там хвалиться? Этой глисте любой сопляк мог запросто накостылять!

— Девушка — «кукла», соперник — «глиста». Чего же ты, такой сильный и умный, с ними связался? А что касается мордобоя — хватило бы и четверти дозы…

Разговор, начавшись в машине, был завершён в кабинете 13-го отделения. Ни охотничьего азарта, ни ненависти по отношению к душегубу опера не испытывали. Акулов пошёл искать следователя Риту Тростинкину, а Фадеев, вставив в диалог буквально несколько слов, в дальнейшем откровенно скучал. Листал порнографический журнал, завалявшийся в одном из столов, зевал, пробовал играть в «тетрис» на своём сотовом телефоне и даже вздремнул, преклонив голову на стопку книг разного жанра, от комментариев к УПК до женского романа «Стальная эрекция».

Софронов, услышав за спиной тихий храп, развернулся, прочитал название на корешке бестселлера и усмехнулся:

— Представляю, что ему снится.

Словно в подтверждение этого, Фадеев застонал, встрепенулся и, подняв голову, окинул кабинет мутным взглядом. Потом сфокусировался на часах, разобрал положение стрелок и, произведя в уме несложные вычисления, сварливым тоном задал вопрос:

— Вы ещё долго собираетесь ковыряться?

— Заканчиваем.

— Клиент кочевряжится? Давно пора по домам разбегаться… — Игорь Александрович потёр скулу, на которой алели пятна от контакта с жёсткой обложкой «Эрекции», потянулся, отчётливо хрустнув суставами, и отправится, по его собственному выражению, «нашакалить немножечко кофе».

Пока его не было, Волгин дописал показания Софрона. Пробежал глазами получившийся текст, остался доволен и отдал два покрытых плотными строчками листа Дмитрию:

— Читай. Если найдёшь ошибки — ничего не зачёркивай, скажи мне, допишем отдельно.

— Все правильно. Я видел, как вы писали.

— Читай, кому говорят… — Сергей растёр лицо, почувствовал взгляд Софрона и поднял на него покрасневшие глаза: — Что такое?

— Пока никого больше нет… Мы можем как-нибудь договориться? Я зарабатываю не очень много, но…

— Нет.

— Почему?

Сложно ответить на такой простой вопрос. Пускаться в объяснения, вспоминать про нравственность и мораль — значит, провоцировать взяткодателя на словоблудие. Он ведь вполне искренне верит, что все продаётся, и мент, отказываясь от предложенных денег, просто набивает цену. Гораздо проще зарядить в ухо. Законом это запрещено, но действует очень эффективно, отбивая у преступника желание к продолжению аукциона.

— Потому. Я по субботам не принимаю.

— Уже давно воскресенье…

— Постарайся договориться с кем-нибудь другим. А я прослежу за тем, чтобы это не получилось.

Возвратился Фадеев, неся несколько кружек, электрочайник с кипятком и пакетики с заваркой.

— Кофе и сахар есть только у местного зампоура[8], Борисова. Но он заперся в своём кабинете и не желает ни с кем разговаривать.

— Его сиятельство Александр Маркович бывают подвержены приступам дурного настроения. Особенно плохо ему бывает, когда кому-нибудь другому хорошо, а он не поимел с этого ни копейки.

— Нет, там какая-то семейная драма. Акула расскажет, когда придёт.

— А где он застрял?

— В дежурке. Следачка ваша свалила домой, он пытается до неё дозвониться. Не знаешь, далеко она живёт?

— Неблизко. Придётся кому-нибудь ехать.

— Пускай дежурный разбирается. Или Андрюхин едет, он теперь у нас тоже «лошадный». — Фадеев заварил чай в трёх кружках и с сомнением посмотрел на задержанного: — СПИДом не болеешь? Сифилисом?

— Нет.

— Точно? Тогда держи.

Акулов появился только минут через сорок. Следом за ним вошла Маргарита, как всегда, больше похожая на ветреную студентку, чем на следователя прокуратуры.

— Всем — здрасьте!

Худенькая, немного угловатая, с очень короткой стрижкой неестественно белых волос, в голубых джинсах и куртке цвета хаки, слишком тонкой для ноябрьской погоды. Хлопнула по столу полиэтиленовым пакетом с «дежурной папкой», села, положила подбородок на сомкнутые в «замок» пальцы, долго рассматривала подозреваемого.