Ледяное озеро - Джон Фарроу

На следующий день, среда, 19 января 1999 г.

Камилла Шокет шла по слабо освещенному коридору, ей нужно было найти комнату 44. За дверями по телевизорам говорили о последних новостях, разговоры прерывались детскими криками, стены вибрировали от громких звуков музыки. Когда впереди распахнулась дверь, она ускорила шаг — на пороге ее ждал чернокожий мужчина, которого она знала под именем Вен дел.

— Слава тебе, Господи, — сказал он.

— Ну, как ты здесь? — спросила она, войдя в помещение.

— Без твоей помощи, Камилла, мне и до постели не добраться, вот такие у меня дела.

Ему мешали передвигаться язвы на ногах, трудно было дышать, сильно кружилась голова.

— Я ответил только потому, что все еще надеюсь, Бога молил, чтоб это была ты.

— Спасибо тебе, Вендел. Постарайся не волноваться, не спеши, расслабься.

Когда она помогала ему лечь в постель, он стонал, а как только лег, чуть не задохнулся от приступа кашля.

— Я умру? — спросил он, когда она его уложила.

— С чего бы это мне дать тебе помереть?

Камилла измерила ему температуру, проверила пульс и кровяное давление, осмотрела язвы на теле, симметрично прорвавшиеся на груди. Потом взяла стетоскоп и стала прослушивать его легкие, забитые слизистой мокротой. Пока Камилла убирала инструменты, он тихо пробормотал:

— Мне кажется, новые лекарства не действуют.

— Пока трудно сказать наверняка. Хотя, конечно, чувствуешь ты себя не лучшим образом.

— Я бы тебе, моя милая, предложил что-нибудь выпить, но, честно говоря, нет сил подняться.

— Не беспокойся, Вендел. Не возражаешь, если я здесь с тобой немного посижу? Ты сделаешь мне большое одолжение. Я сегодня так набегалась, что на ногах не стою.

Она села в большое удобное кресло, глядя на лежавшего с закрытыми глазами мужчину. В комнате было полно всякого барахла — на мебели висели парики, по книжным полкам была разбросана косметика, на полу валялись фотографии, как будто живущий здесь человек хотел выместить свою ярость на собственном прошлом или на воспоминаниях о нем. Камилла закрыла глаза, чтобы воспользоваться небольшой передышкой, а когда снова их открыла, Вендел слегка похрапывал. Камилла бросила на него пристальный взгляд. Когда он через какое-то время пошевелился, женщина сказала ему:

— Я могу тебе помочь. Сегодня. Хочешь?

Он чуть кивнул, прокашлялся и сел. Придя в себя, он спросил:

— Камилла, почему ты этим занимаешься? Ты что, медсестра или исследовательница?

— Я, Вендел, занимаюсь этим из-за денег.

— Понятно. А то слишком уж много развелось в мире этих проклятых святых. Я обожаю Люси, она одна из лучших. Камилла, спаси меня перед тем, как уйдешь, очень тебя прошу. Ладно? Я так себя паршиво чувствую.

Камилла закатала рукав его пижамы и протерла кожу на руке спиртом. Потом встала, прошла через комнату к своей сумке, вынула шприц и подняла его к свету под лампу торшера.

— А если говорить серьезно, я честно занимаюсь своим делом, — сказала она Венделу. — У меня был брат. Пол. Я очень его любила. Когда мне было четырнадцать, я попросила его достать мне наркоты, какой именно, мне было наплевать. Мы тогда оба были немножко психами. — Она снова подошла к кровати. — Тебе будет немножко больно, Вендел, но это нормально. — Женщина слегка похлопала его по руке, на что он даже не отреагировал. — Уж не знаю, что там случилось, но в ту ночь братишку моего убили. Ему сначала выстрелили в лицо, прямо в глаз, а потом наполовину отрезали голову.

— Господи, Камилла, мне так тебя жаль. Бедняжка.

Она убрала свои вещи.

— Я думала, его убили из-за меня. Может быть, он решил стащить для меня наркотики, и это стоило ему жизни. Кто знает? Я помню его похороны, как будто они были на прошлой неделе. Кости на его лице были раздроблены пулей, он был совсем на себя не похож. Его замазали толстым слоем какого-то мерзкого грима. Меня от одного его запаха выворачивало наизнанку. Отец сказал, чтоб я его поцеловала, в губы его поцеловала, понимаешь, я должна была это сделать и сделала. — Камилла попыталась отогнать от себя кошмарные воспоминания и печально усмехнулась. — Я любила братишку, но мне совсем не хотелось целовать его в губы. Меня жуть пробрала, когда я это сделала.

— Да, как это должно быть печально для ребенка…

— Это точно, но другого выхода у меня не было. Такая вот жизнь.

— Грустную историю ты мне рассказала.

— Тебя в сон не клонит, Вендел?

— Да, пожалуй… я…

Снотворное уже начало действовать. Камилла взбила подушки и хорошенько укутала его одеялом. Потом нежно чмокнула больного в щеку. Он закрыл глаза.

— Поспи немного, Вендел. Тебе надо отдохнуть. Это пойдет тебе на пользу. Вот так, теперь все хорошо, провожать меня не надо, я сама найду дорогу.

Сколько же вокруг страданий человеческих, сколько неизлечимо больных людей! Она немного завидовала Венделу, что он мог поспать днем, а то, что он заснул от снотворного, было совсем не важно. Ей самой почти не удавалось поспать с самого приезда в Нью-Йорк.

И в эту ночь ей не довелось как следует выспаться. Ее разбудил телефонный звонок, кто-то сказал в трубку, что Вендел скончался.

— Ох, нет, нет, только не это. Он был таким замечательным человеком…

Звонивший был из той же когорты, он был их пациентом.

— Но это еще не самая плохая новость, — продолжил он.

— Что? Что еще стряслось?

— Его смерть не была естественной.

— Что ты хочешь этим сказать? Он умер от СПИДа.

— Он задохнулся. Его задушили. Задушили собственной подушкой, так сказали полицейские.

— О Господи, нет! Не может быть.

— Тот, кто это сделал, сшил ему губы.

— Что? Что ты сказал? Повтори еще раз!

— Ему ниткой сшили губы. Лицо его было покрыто слоем косметики, на щеки небрежно наложили румяна. Губы накрасили помадой, а веки — серебряными тенями. А губы сшили. Кто же такое мог сотворить?

Больше в ту ночь Камилла заснуть не могла, в животе не проходили спазмы. На рассвете она уже не пыталась заснуть и заказала себе кофе в номер. Следующий день у нее тоже должен быть тяжелым — ее ждали многочисленные пациенты. И все они будут говорить о Венделе. Они, наверное, тоже все будут до смерти напуганы и расстроены. Как же ей не хотелось в тот день ничего делать!

На следующий день, четверг, 20 января 1999 г.

После Филадельфии с Люком стало что-то твориться. В Ньюарке у него поднялась температура, его все время клонило в сон, все его злило, и отметины у него на теле были такие, как будто его подвергли серьезной химической обработке. Холодным солнечным утром, когда они уезжали из Филадельфии, он отказался от завтрака, и Люси все время надо было за ним следить, чтобы он не заснул за рулем.