Спецназ обиды не прощает - Евгений Костюченко

Милиционер купил пачку сигарет, распечатал ее и тут же закурил. Сергеич поморщился и отпил воды.

Второй милиционер отвлекся от календаря и что-то спросил у чайханщика. Чайханщик отрицательно покачал головой.

Милиционеры вышли, прикрыв за собой дверь. За углом хлопнули дверцы машины, затарахтел разношенный мотор.

— Опять кого-то ищут, — сказал толстяк. — Какие-то приезжие бандиты кого-то застрелили. Не здесь, там, в Баку. Криминогенный обстановка совсем плохой стал. Там, в Баку.

— А у вас? Как у вас с этим делом? — спросил Вадим.

— Э, у нас совсем другой город. У нас свой закон. Все друг-друг знаем. Даже на блядки нельзя ходить, все раньше тебя знают, куда пошел.

Панин заметил, что пальцы толстяка густо украшены татуировками, и понял, откуда тот так сносно владеет русским.

— Как-то странно они ищут, — сказал Сергеич. — Я уже собрался документы показывать.

— Зачем документы, — сказал толстяк. — По человеку видно.

— Видно, да, — сказал худой прожигатель жизни. — Видно, какой документ ты им показывать будешь. Фамилия «макаров», да.

Все сдержанно посмеялись, и толстяк хлопнул худого по подставленной ладони.

— Спасибо за компанию, — сказал Вадим, вставая, — но все-таки надо товарища найти. Если он сюда зайдет, скажите, что мы ждем его дома.

— Знаем твой товарищ, да, — сказал худой. — Фамилия «калашников».

Развитие темы вызвало более бурный смех аудитории. Начинало сказываться специфическое воздействие анаши, и смех становился неудержимым.

Они вышли на улицу, и ветер принялся хлопать полами их плащей. Уворачиваясь от ветра, Вадим сказал:

— Не догоним мы его. Скорее всего, он уже далеко. Тормознул машину и уехал.

— Ну и хрен с ним. Одной проблемой меньше.

— Неохота возвращаться, — сказал Вадим. — Давай прогуляемся. Тут недалеко.

Ковальский огляделся. Он явно не одобрял эту затею.

— Не волнуйся, — сказал Вадим. — Сумгаитцы никогда не сдадут нас бакинцам. В крайнем случае, сами зарежут. Но ни один сумгаитский милиционер не станет рисковать жизнью и пытаться задержать опасных вооруженных преступников по просьбе бакинского начальства.

Подняв воротники, они шагали по темным аллеям, и Вадим рассказывал Сергеичу о вечном противостоянии двух городов. Возраст Баку превышал полторы тысячи лет, а Сумгаит появился на карте всего-то лет пятьдесят назад, но противостояние это было вечным. Хотя бы потому, что в сумгаитцы попали жители прибрежных браконьерских поселков, а поселки эти были известны еще древним арабам как места добычи икры, когда еще и Баку-то не было. И Фикрет, между прочим, из такого же поселка, и все его предки добывали осетра, и всегда это было браконьерством.

Он немного преувеличивал, отчасти под влиянием выпитого, отчасти чтобы заинтриговать слушателя. Сергеичу были бы неинтересны законопослушные предки.

Они вошли в темный двор. Вадим остановился, разглядывая окна на третьем этаже.

— Все, пошли обратно, — сказал он наконец.

— Ты здесь жил?

— Мог бы жить. Если б женился. Но не успел.

— Ты собирался жениться на азербайджанке?

— У нее мать русская.

— Хочешь зайти к ней?

— Она здесь больше не живет.

— Морем пахнет, — сказал Сергеич.

— Здесь близко. Хочешь, сходим?

— Холодно.

— А у меня с собой есть, — сказал Вадим и похлопал по карманам плаща. — Согреемся.

Ковальский только руками развел. Они дворами выбрались на набережную, постояли за углом, пропуская одинокую машину, и перебежали через освещенную улицу. Перемахнув через кусты, они спустились по песчаному склону между сосен, перебрались через какие-то трубы, промочили ноги, напугали бродячих собак и в конце концов устроились на пляжной скамейке недалеко от воды. Странно, но здесь не было ветра. Наверно, его гасили волны.

Бутылку и пару огурцов Вадим захватил с собой почти машинально. Опыт совместной работы с К.С. Ковальским приучил его всегда иметь аварийный запас выпивки на тот случай, если шефу покажется, что необходимо добавить.

А таких случаев в последнее время было все больше. Впрочем, добавлять приходилось совсем немного. Иногда хватало одной стопки, чтобы объявить, наконец, торжественный вечер закрытым и рухнуть в чью-нибудь постель. Эту постель тоже приходилось организовывать Панину. В пьяном виде Сергеич женщин стеснялся, но, опохмелившись, кидался на каждую. И в обязанности заместителя входило недопущение случайных связей. В его блокноте было два десятка телефонов, обведенных розовым фломастером.

Чем кончится сегодняшнее мероприятие, предугадать было трудно. Вадим то и дело вспоминал, что они находятся на сопредельной территории без малейшего прикрытия, и начинал оглядываться. Ковальский сидел на песке, привалившись спиной к скамейке, и кидал ракушки в набегающие волны. «Чего замолчал?», спрашивал он, выводя Панина из приступа панической бдительности, и Вадим продолжал рассказывать, почему он так и не женился на единственной любимой женщине. «А я думал, ты был женат. Ты же развелся?» «Развелся. Но с другой»…

Иногда все происходящее казалось ему сном. Наверно, потому, что ему часто снилось возвращение сюда, к этому городу, к этому песку и морю. И в этих снах все происходило ночью.

Ночь — наша, говорила Рена. Днем ты принадлежишь работе, вечером — друзьям, ночью ты только мой.

Как мало было этих ночей… И как много было потом других.

И начиналось это тоже ночью. Это была новогодняя ночь. Жена не прилетела из Питера. Просто не захотела. И он, сменившись с дежурства в 23.00, собрался ехать в свою пустую квартиру на окраине, выпить самого советского шампанского перед самым цветным телевизором, да и отоспаться за весь год и на год вперед. Но автобус выбился из графика, и в 23.45 Панин еще был на другом конце города. Такой иллюминации он прежде не видел. В домах не было ни одного темного окна. Во дворах горели костры, и пахло шашлыками. Кто-то уже кричал «ура», наверно, встретив Новый Год по ташкентскому времени. И Вадим не выдержал, свернул во двор и взбежал по лестнице. Здесь жил его друг, и за столом нашлось место, и штрафная рюмка домашнего коньяка была вручена ему, как своему, со словами «Вур, бизе чат!», что означало «Пей, догоняй нас!». И он догнал, и перегнал, и был новый год бакинский, а потом московский, и была женщина, с которой так приятно просто сидеть рядом, а еще приятнее танцевать, и даже мыть посуду с ней было приятно. А через пару дней какая-то незнакомка поздоровалась с ним на улице, улыбаясь. Улыбка вспыхнула и сразу погасла, и ее лицо окаменело высокомерно, как только она поняла, что ее не узнали. И ему пришлось оборвать разговор с агентом, и бежать за ней, и долго путано объясняться, и только охапка нарциссов слегка поправила положение. И на каждой следующей встрече Вадим просто старался загладить свою вину.