Мятежный остров - Сергей Зверев

Рождественский еще больше расплылся в улыбке.

– Дима, а ты был в ресторане на Манхэттене?

– Да на хер мне там быть. Я что, олигарх… Короче, братуха мой успел деру дать – сразу же на теплоход запрыгнул. Он под парами стоял – в Индонезию уходил. Молодец, что не в аэропорт подался, иначе бы сцапали. А потом он переплыл во Вьетнам. Теперь дома отдыхает… Так вот, братуха мне должен. Понимаешь. За спасение. И с общака мне выделяют. Поэтому я могу отсюда и письмецо лишний раз маменьке отослать.

Раздался свисток – ужин окончен. Заключенные построились. Большинство в колонну по двое пошло в бараки. А вьетнамцев палками загнали в яму: они позже других команд уложили свои балки и теперь будут отдыхать в «стойле» под открытым небом.

– Вперед, астрономы! – кричали им вслед охранники. – Только не войте на звезды, летучих мышей распугаете, уроды.

В бараке Дмитрий принес Рождественскому сверток.

– На. Это сухари из русского черного хлеба, натертые чесноком. Ешь. Пока не привыкнешь к здешней хавке, я буду тебя подкармливать.

– Спасибо, – сказал Виталий.

– Не спасибо, а благодарю, – поправил Харлампиев.

– Благодарю.

– Слышь, ты грызи, а я письмо маменьке напишу. Ты ошибки мне исправишь. А то не хочется ее обижать. Она даже заплакать может, что я уже взрослый, а пишу иногда хуже школьника.

– Ты напиши, а я проверю. Выправлю, а ты перепишешь на чистовик.

– Лады, – кивнул Дмитрий.

Он взял короткую ручку, начал «корябать» на листке разлинованной бумаги.

Рождественский с удовольствием хрустел сухарями.

– Ну зырни, – наконец сказал Харлампиев.

Виталий оторвался от сухой корки и пробежал глазами:

«Догорая маменька. У меня все нормуль. Тут вааще хорошо, тепло. Небо такое синее. Жалко, что мы с тобой, когда я был пацаном, не могли такого наблюдать. И не катались по шарику. А я вот теперь могу. Помнишь, я писал, что Манила грязная, мусор везде. Крысы, бомжи, ментяры наглые. А тут тюрьма хорошая, чистая. Сидельцы тоже живут по понятиям. Так же как у нас, только со своими закрутами, но к ним можно привыкнуть. А начальство какое веселое – каждое воскресенье танцуем под хорошую музыку. Здоровье у меня хорошее, настроение бодрое. Кормят вполне. Короче, жить можно. Мясного, фруктов, соков не пересылай – они испортятся. Лучше всего сухари, печенье, леденцы. Люблю палочки соленые. Шоколадки приходят растаявшие, поэтому покупай в фольге. И как всегда жду чай и сигареты. Твой сынуля Димка».

Рождественский исправил ошибки, расставил запятые.

– А она у тебя такой стиль понимает? – спросил Виталий.

– Чего? – не понял Дмитрий.

– Ну, там такие слова» нормуль», «закруты», «ментяры»…

– А что тут не понимать. Я малым был, мы так и говорили – ментяры. Ментяра, он и на Филиппинах ментяра. Эх, жаль, что нельзя фотографию маменьке послать. Тут за забором такие деревья растут. У нас таких не увидишь.

– Откинешься – сфотографируешься, – сказал Рождественский.

– О, когда это будет. Маменька у меня старенькая, – вздохнул Харлампиев.

– Слушай, а у тебя карандаш есть? – поинтересовался Виталий.

– Конечно, есть. Карандаш, он же надежный братец. Ручка может вытечь или писать перестанет. А карандаш отгрызешь – и пиши, где хочешь.

– Я – дизайнер и владею карандашом очень даже неплохо. Рисую в стиле фотореальности.

– Что это? – заинтересовался Харлампиев.

– А эта фотография, сделанная рукой.

– Да ну? Неужто такое бывает? – не поверил Дмитрий.

– Бывает, – улыбнулся Рождественский. – Я нарисую тебя на фоне мангровых деревьев.

– Давай.

Виталий днем не работал и в карцере выспался, поэтому ему было не очень тяжело отдать три часа ночного отдыха на работу над портретом.

Утром Рождественский показал изумленному Харлампиеву, что у него получилось. Портрет был настолько схож с оригиналом, что казался черно-белой фотографией. Только штрихи простого карандаша, если приглядеться, это выдавали.

– А моя маменька с ее-то зрением вообще не поймет, что получила рисунок, – удивлялся такому чуду Дмитрий. – Ну, ты, блин… Тебе доллары рисовать…

– Доллары не буду, – твердо сказал Рождественский.

– Ладно, проси за этот портрет, чего хочешь. – Харлампиев хлопнул по плечу Виталия.

– Да ничего вроде бы не надо… – задумался Рождественский. – Хотя ты говорил, что можешь весточку на волю передать.

– Как два пальца об асфальт, – с бахвальством сказал Дмитрий.