ВИТЧ - Всеволод Бенигсен

После беседы с Куперманом у Максима так разболелась голова, что он вышел к Зонцу, слегка покачиваясь.

— Ну что? — спросил тот, заметно волнуясь.

— А хер их знает… Меня внутрь-то не пустили… Мы, говорит, последние из могикан, свидетели чего-то там…

— Чего?

— Истории. Истории они, понимаешь, свидетели.

— Мда-а? — хмыкнул Зонц. — А кто не свидетель-то? Все свидетели. Ладно, садитесь в машину. По дороге расскажете.

Максим покорно вскарабкался на сиденье и закурил.

В машине, как ни странно, голову слегка отпустило, хотя внутри что-то продолжало жужжать — какой-то надоедливый зуммер.

— А что еще говорил Куперман? — спросил Зонц, заводя мотор. — Сколько их там?

— Говорит, человек тридцать.

— Всего? Это хорошо. Это компактно.

— Еще плел про тюремную жизнь, про то, как он своими руками кого-то там хоронил, про творческие души, растоптанные советской системой. Разве что рубаху на себе не рвал.

— Ну а что с музеем-то?

— Сказал, что подумает.

— Серьезно?! — обрадовался Зонц.

— Неделю просил дать.

— Ну спасибо. Вот это хорошая новость. Я в вас не ошибся.

— Послушайте, — перебил возбужденного Зонца Максим, — я все-таки до конца не понял, что их там держит.

— Вас это сильно волнует?

— Вообще-то да. Люблю, знаете ли, ясность.

— Ясность или правду?

— А что, обязательно их противопоставлять? — раздраженно заметил Максим.

— Ладно, простите, — усмехнулся Зонц. — Но я действительно не очень знаю, в чем там дело. Меня лично больше волнует, согласятся ли они на наше предложение. А что там у них в голове…

— Жаль, что меня внутрь не пустили. Интересно было бы глянуть…

— С виду укрепления, конечно, суровые. Пока вы там сидели, я прошелся вдоль заборчика. Каждые двести метров вышка.

— Странная строгость для интеллигентных диссидентов, которые, в общем-то, ничего не совершили.

— А что Блюменцвейг?

— Ну, он у них герой. Единственный, кто осуществил побег. Кстати, я и насчет Кручинина спросил.

— И что?

— Да, кажется, он у них там тоже что-то вроде героя. Переметнулся на сторону узников, помог Блюменцвейгу бежать и все такое…

— Ну и хорошо, — неожиданно резюмировал Зонц и с довольным видом уставился на дорогу.

Максим хотел что-то спросить, но утренний недосып вкупе с нервотрепкой в Привольске дал о себе знать — Максим зевнул, прислонился виском к прохладному тонированному стеклу и, убаюканный тихим шелестом кондиционера, задремал.

Сон был какой-то невизуальный. Зато имел аудиосопровождение. Им было повторяющееся, как заезженная пластинка, стихотворение про медведя-нахала, сожравшего ребенка. В конце сна из темноты выплыла медвежья голова, причем безо всякого туловища, и сказала:

— Приехали, Максим Леонидович.

Максим вздрогнул и проснулся.

— Что?

Джип стоял на месте. Зонц курил, глядя через ветровое стекло куда то вдаль.

— Приехали, — повторил он, не поворачивая головы.

Максим вытер слюну, которую, видимо, пустил во

время сна, и приподнялся. Машина стояла у подъезда его дома.

— Да-да, — засуетился он, дергая ремень безопасности. — Я пойду.

Зонц помог разобраться с ремнем и открыл дверь.

— Я позвоню, — сказал он и протянул на прощание руку.

Максим пожал ее. Она была ни тепла, ни холодна.