Время вспомнить все - Андрей Воронин

– А что по-твоему – хорошее?

– Ну, не знаю… Хотя бы тебя или меня. Меня он лепил, идем, покажу, – Маша опустила мешковину и поманила пальцем Болотову в дальний угол мастерской, где высился стеллаж, задернутый занавеской. Она подошла, указательным пальцем отвела край серого холста. – Видишь? Похоже?

На второй полке стояла маленькая мраморная головка чуть меньше натуральной – голова ребенка с каким-то странным ангельским выражением лица. Глаза прикрыты, словно ребенок спал и видел чудный сон.

Маша взяла голову двумя руками.

– Погоди, уронишь.

– Моя голова, могу и разбить. Единственная работа, которая мне нравится. А хочешь, еще что-то интересное покажу? – и спокойно передала мраморную голову в руки Болотовой. Та замерла, боясь уронить мрамор, и аккуратно вернула скульптуру на стеллаж. – Да где же она, черт подери? Вот там вещь, действительно, любопытная, от которой меня тошнить начинает. А, вот она. Я как отвернула ее к стене, так он и не поворачивал. Пыльная стала.

Она развернула кусок гранита, из которого выступала бронзовая голова женщины, лицо искажала гримаса ужаса.

– Это знаешь кто?

– Нет, не знаю.

– А это моего папашки любимая жена, то бить, моя мама. Видишь, сволочь, как обезобразил? А в общем-то она нормальная женщина, даже симпатичная, хотя, возможно, не такая красивая как ты. Но как он ее доставал, как изводил, не дай бог! Я полностью на ее стороне.

– А чего тогда к нему ходишь? – спросила Болотова, – хотя про деньги Маша не молчала.

– Как же, отец, кормилец… Если родил ребенка или, вернее, принял в этом процессе участие, то пусть содержит до пенсии. Я же его об этом не просила, – и Маша весело рассмеялась, понимая, что городит чушь, но чушь вполне приемлемую и дающую хоть какое-то объяснение ее экстравагантному поведению.

Громко хлопнула дверь. Маша быстро отвернула портрет матери к стене, отряхнула ладони, задернула штору. Хоботов зашел в мастерскую. На его лице была довольная улыбка.

– А, дочка, привет! – воскликнул он радостно, так, как восклицает пьяница, войдя в дом, чтобы ни жена, ни дочь не стали нападать на него первыми. Ну, как, вы познакомились? Это Наталья, кажется, а это моя дочь Маша без всяких, кажется.

Маша переминалась с ноги на ногу.

– Тебе, наверное, что-нибудь нужно?

– Нужно, – сказала девчонка, – хотя вошла я просто так, проведать тебя. Смотрю, красивая женщина спит на диване…

– Спит? – переспросил Хоботов.

– Да, извините… – вдруг обратилась на «вы» Болотова, наверное, подействовало присутствие Маши, – вздремнула немного.

– Значит, тебе надо дать денег?

– Ты хочешь, чтобы я быстрее ушла? А поскандалить, побранить меня? Или, наоборот, усадить, виски попоить. Я-то уже настроилась на скандал, даже слова подходящие подготовила. Куда мне их теперь деть?

– Оставишь для другого раза. На сколько ты скандал рассчитала?

– На полчаса, – не поняла Маша.

– Нет, я спрашиваю на сколько денег, как говорится, на какую сумму прописью?

Маша набрала побольше воздуха и, прищурив глаза, замирая от собственной наглости, проговорила:

– Триста долларов.

– Всего лишь? – усмехнулся Хоботов.

– Нет, нет, пятьсот!

– Нет, слово воробей, вылетит – не поймаешь. Как договорились. Триста так триста, двести из них отдашь матери, сто оставишь себе. Кстати, как она там?

– Ужасно, – ответила Маша и отдернула штору, вновь развернула скульптуру. Точь в точь, как ты слепил, пардон, изваял, стала.

Хоботов с неприязнью посмотрел на творение своих рук, на женское лицо, искаженное ужасом.

– Точно такая же.., стоит ей о тебе вспомнить.

– Может, лучше ей двести долларов не отдавать?

А то как скажу, что у тебя была, так она мне скандал за бесплатно устроит.

Хоботов, присев на край подиума, вытащил новенькое пухлое портмоне и легко выдернул из него три стодолларовые купюры. Он расставался с деньгами довольно легко, довольный тем, что его щедрости есть свидетель – Наталья Болотова.

– Ну, пап, еще одну добавь, у тебя же их много, – Маша норовила из-за отцовского плеча заглянуть в портмоне.

– В чужие карманы никогда не заглядывай, как и в чужую душу, – Хоботов захлопнул портмоне, как захлопывают книгу, которую не дозволено читать детям.

– Почему?

– Испугаешься!

Сунув деньги дочери в ладонь, он сам сжал ее пальцы, смяв купюры.

– Довольна?

– Сверх ожидания.

– А теперь пошла вон, мне работать надо. Деньги я не из воздуха беру, а трудом зарабатываю.

– А я то думала, что и детей аист приносит…

Маша покосилась на Болотову. Ей захотелось еще поболтать, как-никак энергию, припасенную на скандал с папашкой. Маша не истратила, и энергия бродила в ее организме, ища выхода.

– А ты все пьешь, – сказала она, посмотрев на бутылку с виски, которая стояла возле дивана, а рядом с ней стакан, который налила себе Наташа.

Теперь, когда деньги оказались в руках, можно было позволить себе слегка наехать на папашку. Просто так, для разнообразия.

– Не только я пью, – усмехнулся Хоботов, – все пьют.

Ты хорошо слышала, что я тебе сказал? Пошла прочь. Деньги получила, убедилась, что я живу хорошо, чего тебе еще?

– Скучно существовать, – философски заметила девчонка, – компании хорошей нет. А если пойду одна, непременно угожу в плохую.

– Вот тебе компания – забирай и ее отсюда. Все надоели! – абсолютно без злости сообщил Хоботов и принялся раздеваться, не обращая внимания ни на дочь, ни на журналистку.

Одежду он побросал кое-как и в кожаном фартуке подошел к станку, но сдергивать мешковину не спешил, хотел дождаться, когда его оставят в покое.

– Наверное, скандал сегодня все-таки будет, – покачал головой Хоботов, неприязненно глядя на Машу. – Если сейчас меня не оставят одного, я вытолкаю вас взашей.

– Пошли, – сказала Маша, – он и в самом деле может врезать. Когда работает, то невменяемый, прямо маньяк какой-то. Лучше его не трогать, еще зашибить может, – она взяла сумку и заспешила к выходу.

Болотова поспешила за ней. Еще не захлопнулась дверь, а уже послышались удары глины о стол, звук стоял такой, словно отбивают мясо. Затем, когда Болотова с Машей уже стояли на крыльце, переводя дыхание, из мастерской донесся рев музыки.

– Вот так всегда, – сказала Маша, – когда работает, лучше его не трогать. Зверь в нем просыпается, человек засыпает. Он сумасшедший, невменяемый, – спокойно сообщила дочь о своем отце, – мать из-за этого от него и ушла. Я, слава богу, с ней осталась. Нельзя же жить с сумасшедшим, согласись?