Время вспомнить все - Андрей Воронин

Пигулевский разводил руками и бормотал:

– На букву "ж"… Сейчас, Илларион, погоди. Если этот умер, значит, он продал свои книги. И я знаю, кажется, кому.

И действительно, всегда выходило так, как говорил Марат Иванович, нужная книга находилась. Правда, книга иногда была необходима на какие-то пять-семь минут, прочесть нужный абзац, сверить нужные страницы. Но тем не менее подобная информация стоила дорогого, и даже никакой полковник ГРУ, подключи он всех аналитиков, не смог бы заменить Пигулевского в книжном деле. А кроме того, Марат Иванович разбирался в антиквариате как никто другой и знал в лицо, по фамилиям, по именам, знал лично всех людей этого круга. И не только торговцев, а и тех, кто держит Собрания у себя дома, то есть коллекционеров.

Магазинчик располагался на Беговой. Женщина за прилавком, пухлая, крашеная, увидела Иллариона и тут же улыбнулась:

– Добрый день, Илларион, – произнесла она. – Только что спустился в подвал, выбрался, попил чаю и опять ушел. Иногда Марат Иванович напоминает мне крота, только вы ему об этом, пожалуйста, не говорите. Вы же знаете, я его люблю и преданно.

– Значит, он в подвале?

– В подвале, в подвале, где ясе ему быть еще. Ваша книги читает, боится, что заберете, и он останется как скупой рыцарь без богатства.

– Это точно. Вероника Павловна, заберу, как пить дать заберу. У меня полки пустые, надо строить своих солдат.

Вероника Павловна знала Иллариона уже лет пятнадцать и до глубины души была убеждена в том, что он ученый, занимающийся сравнительной филологией, лингвистикой и всем тем, что связано с языкознанием и книгами. Ей даже и в голову не могло прийти, что занятие этого человека совершенно иное, почти диаметрально противоположное науке, что он уже двадцать пять лет является инструктором спецподразделений Главного разведывательного управления и готовит террористов, убийц, причем готовит профессионально, то есть получает за это деньги. И что он знает о том, как человека убить и как человеку выжить в экстремальных условиях, наверное, столько, сколько не знает никто. А книги и антиквариат – это его хобби, то, что ему страшно нравится и чему он посвящает все свободные минуты и часы, которые остаются после основной работы.

Илларион постучал пальцем по стеклянной витрине, посмотрел на книги, выставленные за стеклом так, словно бы это были старые знакомые, улыбнулся:

– Я спущусь.

– Конечно! Думаю, он обрадуется. Он мне уже говорил, хорошо бы было, если бы Илларион съехал в командировку куда-нибудь недельки на две. Говорил, что еще две пачки ваших книг остались не просмотренными.

– Размечтался Марат Иванович! – пошутил Забродов. – Теперь с командировками покончено, теперь я буду сидеть дома.

– Диссертацию, небось, писать начинаете? Материал уже собрали.

– Не совсем. Вероника Петровна, но что-то в этом роде.

– А о чем вы хоть пишите?

– Пока не пишу, лишь обдумываю. Книга находится в голове и в чернильнице.

Вероника Петровна улыбнулась:

– Я бы хотела прочесть что-нибудь ваше, Илларион.

– Я пишу под псевдонимом и не под одним, – упредил следующий вопрос Забродов.

Вероника Петровна подняла доску прилавка, пропуская Иллариона в служебное помещение. Крутая узкая лестница, побеленные стены, глубокий подвал с хорошей вентиляцией и отвратительным светом. Старик сидел, поставив рядом с собой настольную лампу, кривую, с черным абажуром. На лице Пигулевского сверкали очки. Он услышал шаги, но даже не стал поворачивать голову, по звуку догадался, идет Илларион.

– Принесла нелегкая. Я знал, что этот день настанет, но не знал, что так скоро.

Шаги стихли. Старик насторожился, затем обернулся.

«Неужели почудилось?» – Пигулевский тряхнул головой.

И тут же над его ухом послышался смех.

– Привет.

– Черт бы тебя побрал, Илларион, до инфаркта доведешь! Как тебе удается? Словно мышь или кошка подкрадываешься.

– Нет, как привидение, – уточнил Илларион.

– Почему я не слышал? Как спускался – слышал, а как оказался в подвале, не услышал.

Илларион заглянул через плечо:

– А, хорошая книга. Я ее привез, между прочим, из Ташкента. Там у одного школьного учителя обменял на Андерсена, причем дореволюционного издания.

– Да, стоит того.

– Менять всегда жалко.

– А Андерсен был какой; Санкт-Петербургской типографии?

– Да, – сказал Илларион.

– Не беда, не большая потеря, у меня такой еще есть. Если хочешь, могу обменять.

– Нет, не хочу. У меня есть Андерсен, иначе я не стал бы его отдавать.

– Все-то у тебя, Илларион, есть. С тех книг, что ты насобирал, можно было бы сто лет жить безбедно. Хоть и упали они немного в цене в последние годы. Вот достанутся они твоим детям или внукам, разбазарят ведь все к черту, пустят прахом.

– Поэтому, Марат Иванович, как и у тебя, у меня нет ни детей, ни внуков, разбазаривать некому.

– Ты, наверное, за ними пришел? – старик любовно положил руку на пачку с книгами.

– За ними.

– Жаль, конечно… Почему тебя в командировку не пошлют?

– А ты, Марат Иванович, моему начальству позвони.

– Кто у тебя начальство?

– Так дело-то в том, что нет теперь надо мной начальника, я сам над собой начальник, что захочу, то и буду делать. Вот к тебе приехал. Кстати, – в руках Иллариона оказалась металлическая квадратная банка, – смотри, что я тебе привез.

Старик взял банку, поднял на уровень глаз и осмотрел так, как антиквар осматривает предмет из только что поступившей коллекции.

– Знатный чай, ничего не скажешь, да и рассыпая в Англии.

– Потому и брал, что в Англии. А какой лучше?

Все хотел у тебя спросить, Марат Иванович, тот, что в Гонконге рассыпают, или тот, который в Лондоне?

– Тут дело такое, Илларион… Тот, который в Гонконге рассыпают, хорошо пить сразу, а лондонский может постоять и своих качеств не теряет. У меня такая банка, Илларион, год простояла, один букинист привез, ездил на аукцион. Чай был просто замечательный!

– Так, может, попьем?

– Давай, – согласился Марат Иванович, – чайный прибор у меня наверху, как раз две китайские чашки. Так что пойдем.

Мысль о том, что бесценные книги Иллариона Забродова будут еще час находиться в подвале, грела антиквару душу. Мужчины поднялись наверх и устроились в маленьком кабинетике с зарешеченным окном, выходившим во двор, за письменным столом, с которого хозяин кабинета бережно убрал все бумаги. К бумагам, к квитам Марат Иванович относился трепетно. Он мог позволить себе пролить чай на дорогой костюм, которого у него не было, но никогда бы не позволил себе поставить чашку чая на книгу, пусть даже копеечную и абсолютно ему ненужную. Даже газеты он не позволял себе использовать в качестве оберточного материала.