Масштабная операция - Валерий Рощин

С какой именно стреляли дистанции, облокотившийся спиной о столетний бук Воронцов, разобрать не успел. Голова его резко дернулась вперед; длинные музыкальные пальцы, только что державшие у рта тлевшую сигарету, разжались; рука, упав, безжизненно повисла. Из отверстия в шее побежала вниз под камуфляжку темная струйка крови. Сашка медленно оседал к земле с дымившимся окурком в тонких и бледных губах…

Вскорости после выстрела к огромному буку вернулся Станислав. Он мимолетно глянул на забрызганный кровью ствол дерева, нашел в нем пулевое отверстие, прищурился и, оценив примерное направление, откуда она была выпущена, еле заметно кивнул. Потом склонился над товарищем.

— Циркач, ты живой? Циркач!? — потрогал он его за плечо.

Не ответив, Александр уронил голову набок. Только теперь Торбин увидел рану на его шее. Он вынул из его губ дотлевавшую сигарету, сделал глубокую затяжку и пульнул окурок в кусты.

Каждый судорожный выдох Александра сопровождался жутким клокотанием — по-видимому, кровь через поврежденную трахею попадала в легкие. Пуля вошла рядом с кадыком, а вышла сзади, выдрав приличный кусок плоти, по пути задев к тому же и шейные позвонки. В устремленных к командиру глазах угадывались немое удивление и неимоверная боль.

Опустившись на землю, Гроссмейстер потрогал его руку — она была пока теплой, но, похоже, ничего не чувствовала и никак не реагировала на прикосновение. Пульс становился вялым и нестабильным, дыхание давалось с трудом. Все эти явственные признаки заставили Гроссмейстера побледнеть. Шансов у Воронца не оставалось — он медленно умирал…

Капитан продолжал смотреть на Сашку. Тело непоседливого друга, бывшее всегда необычайно подвижным — словно на шарнирах, теперь неестественно смиренно и обездвижено покоилось рядом, прислонившись к толстому стволу дерева, и только нервная судорога мелко подергивала край нижней губы… Стас провел ладонью по левому рукаву его камуфляжки — пальцы уперлись в накладной карман, где спецназовцы обычно носили индивидуальные перевязочные пакеты. Пальцы сами собой нащупали рядом с двумя бинтовыми валиками шприц. Нет, этот шприц был не из того набора, что хранился у каждого бойца в ранце. Некоторые офицеры «Шторма» перед спецоперациями запасались шприцами с ядом для себя — их применение гарантировало мгновенную смерть, когда не оставалось патронов или уверенности, что умрешь сразу от последнего выстрела. Никто не знал, пригодился ли яд кому-нибудь и когда-нибудь — об этом могли рассказать лишь те, кто не вернулся с заданий.

Он неспешно достал из кармана Циркача продолговатый пластиковый контейнер, и некоторое время наблюдал, как его прозрачная смертоносная начинка, колеблется в такт каждому удару сердца…

Внезапно он почувствовал на себе пристальный взгляд Александра. Во взгляде, кроме удивления и боли, читался вопрос: «Чего ж ты медлишь, дружище?..»

Хорошо зная своего товарища, Станислав отвернулся и, покусывая губы, представил, что бы тот сказал, имей сейчас возможность говорить…

«— Ты же догадываешься, как мне больно… — вдруг отчетливо прозвучал где-то в глубинах сознания его голос, — ты же знаешь, что это конец и по-другому не будет. Помоги мне! Не переживай и не вини себя… И я бы на твоем месте поступил так же. Не веришь? Легко… Честное слово — легко!»

Медленно повернув голову к другу, он снова посмотрел ему в глаза… «Смерть всегда остается смертью… — стучала в висках уже собственная мысль, — но одно дело умереть рядом с тем, кого знал, с кем все делил поровну… Или лежать в луже своей крови, ожидая, что вот-вот придут и добьют полузвери-полудикари…»

Более не раздумывая, Торбин снял со шприца герметичный колпачок, ввел иглу в предплечье Воронцова и надавил на поршень. Потом, держа его за руку, с изумлением наблюдал, как быстро меняется выражение Сашкиных темных глаз под длинными пушистыми ресницами. Исчезли все вопросы, ушло страданье, отступила боль… Вместо них появились покой и бесконечное умиротворение. В какой-то миг Стасу показалось, будто ладонь Циркача слегка сжала его пальцы, а на лице промелькнула улыбка.

Он пощупал пульс — сердце друга больше не билось…

Похоронить его Гросс решил позже — после долгожданной встречи с эмиром Шахабовым. Слишком уж долгой и тяжкой оказалась дорога к нему, совсем близким представлялось скорое свидание…

Не прошло и пятнадцати минут, как он устроился под поваленным, трухлявым стволом — установил на сошки пулемет, проверил, полон ли его магазин, рядом аккуратно положил снайперскую винтовку. С помощью десятикратного бинокля изучил бивак эмира, расположенный метрах в двухстах — в живописной низине около быстрой горной речушки. Мерное журчание ее мерцающего серебром потока, разбиваемого россыпью небольших гладких валунов, иногда — с дуновениями легкого ветерка, доносилось даже до него.

Выбирая место для наблюдения, он заметил невдалеке последний дозорный пост. Трое чеченцев, уповая на хитро расставленные ловушки, чувствовали себя в безопасности — один о чем-то приглушенно рассказывал другому, третий же и вовсе дремал. Однако сейчас — в минуты стремительно приближающейся развязки, Гроссмейстер рисковать не желал и, отсрочив на время расправу с горе-часовыми, незаметно пробрался к упавшему дереву…

Собственно, весь лагерь заместителя Командующего вооруженными силами Ичкерии состоял из огромной, явно импортного производства, черно-зеленой палатки и четырех брезентовых жилищ попроще. Возле «шатра» горел костер, рядом сидел молодой охранник и, время от времени, лениво подбрасывал в огонь нарубленные сучья. Тем, кому не хватило места под матерчатыми крышами, спали вповалку где попало. У дальних деревьев, что обступали лагерь с запада, спецназовец насчитал два десятка привязанных лошадей. Все говорило о безмятежном спокойствии боевиков. Сколько-нибудь заметного движения средь бандитского бивака не происходило, господина Шахабова пока видно не было, и Стас мог позволить себе небольшую роскошь — несколько минут посидеть в полном бездействии.