Просчитать невозможно - Сергей Самаров

Беслан сидит, прислонившись к одному из тяжелых рюкзаков спиной. Он уже знает, что несли в рюкзаках, но вот что странно – он, никогда не державший в руках больших денег, ничего не чувствует от этого рюкзака. Казалось, хотя бы волнение должно быть… Но даже волнения нет. Казалось, хотя бы мечтания какие-то выплыть должны… А мечтаний нет. А ведь сумма такая, что способна всю жизнь человеку перевернуть. Стоит только спрятать хотя бы одну упаковку, чтобы потом достать. И этот подполковник… Ему же на пенсию скоро… Неужели он не желает что-то для себя припрятать? И Беслану за молчание немного выделить?…

За молчание? Эмир Абдул уже хотел кое-что за молчание выделить. За молчание в такой обстановке выделяется пуля. Это Беслан хорошо понимает. И если бы не подполковник, то он замолчал бы уже давно. Навсегда замолчал бы…

А если федералы пожелают того же? А у Беслана нет даже оружия, чтобы защитить себя. Все оружие убитых боевиков, валявшееся здесь же, подполковник собрал и унес в какую-то нишу в темноте. Только штурмовой пистолет Искандера взял себе, к поясу прицепил. И не лень такую тяжесть таскать? И без того экипировка подполковника, вместе с бронежилетом, наверное, килограммов на полста, а то и больше тянет. А он ранен, и все равно ходит, таскает этот груз на себе вместе с чужим пистолетом.

– Вот что, друг ты мой, – говорит Сохно. – Ты человек молодой и здоровый. По крайней мере, не слишком худосочный. Отправляйся-ка ты в тот проход и разбери камни. Сильно не увлекайся. Только чуть-чуть, чтобы можно было посмотреть. И еще. Предупреждаю. Сам не высовывайся. Здесь кругом спецназ внутренних войск. Работают на физическое уничтожение. Они даже в плен брать не будут, чтобы не терять времени. Просто подстрелят и мимо пойдут. Все выходы из долины перекрыты, и даже по ту сторону хребта. Никуда не пройти, не уйти. Так что без меня ты пропал… Иди поработай, и возвращайся…

Беслан вздыхает, поднимается и вяло направляется в знакомый уже проход выполнять знакомую уже работу. Камни тяжелые, в проходе душно, но не самому Беслану решать, что ему делать. А с этим подполковником лучше поддерживать хорошие отношения. Это кажется возможным, потому что человек он, видно, не злой.

– Что со мной будет? – спрашивает Беслан.

– Честно скажу, не знаю… Обычно пару недель маринуют в изоляторе, разбираются в твоей причастности к терроризму и бандитизму… Если ты просто «заблудшая овечка», скорее всего, отпустят. В твоем народе и так мало мужчин осталось… Если ты бандит и террорист, посадят. Но это лучше, поверь мне, чем лежать с пулей в голове. Даже лучше, чем ходить с пулей в ноге. Так, как? Ты бандит и террорист?

– Нет, – отвечает Беслан твердо. – Я в солдат стрелял… Воевал…

– Тоже посмотрят. Могут, пожалуй, и отпустить… Не хочется на «зону»?

– У меня сегодня отец умер… Эмиру звонили… Сказали… Я теперь старший мужчина в доме… У меня мать и сестры…

– Так даже… – Сохно останавливается, хотя давить на раненую ногу не перестает, и мелкие камушки пола скрипят под подошвой. Думает несколько секунд. И это раздумье почему-то вселяет в Беслана надежду. – Я бы, пожалуй, отпустил тебя под честное слово на похороны… Чтобы ты потом вернулся в прокуратуру… Сам вернулся… Ты вернешься?

– Я своему слову хозяин, – в голосе Беслана теплится надежда.

– Тогда разбери проход, а потом я тебя выведу… С условием, что после похорон вернешься и сдашься. Тогда и в прокуратуре к тебе отношение будет совсем другое. Ты молодой. Тебе еще долго жить…

– Я вернусь, – твердо говорит Беслан и энергичным шагом скрывается в проходе.

Он работает так энергично, как не работал в первый раз, когда вместе с эмиром Абдулом расчищал проход для Искандера и его людей. Абдул суров и всегда требует полной отдачи от каждого. Но работа на Абдула никогда не бывает такой, которая доставляет удовольствие своим завершением. А здесь завершение работы приближает его к свободе.

Пот мешается с пылью, глаза заливает, но грязными руками даже глаза не протрешь. Беслан промакивает пот рукавом и продолжает работу. О том, чтобы соблюдать тишину, он и не думает. Камни, которые полегче, просто отбрасывает в сторону, не желая относить их. Они с грохотом стукаются, перекатываются. Но и сквозь этот шум он слышит какой-то голос или голоса. Останавливается, прислушивается – не снаружи ли разговор идет? Если снаружи, то следует быть осторожным. Подполковник предупредил, что спецназ МВД работает на уничтожение. И не желает брать пленных. Подстрелят, и весь разговор… После минуты тишины Беслан понимает, что разговор доносится из прохода. Это подполковник с кем-то беседует. Или кто-то подошел, или опять пользуется своим переговорным устройством. Беслан продолжает работу. Еще камень… Еще и еще… Их, кажется, натаскали гораздо больше, чем было в первый раз. Люди Искандера хорошо потрудились перед смертью. Да сколько же их вообще… Да откуда же они натаскали их…

Но он не останавливается. Руки уже все изодрал в кровь, плечи свинцом налились, а он все отваливает и отваливает эти проклятые камни.

Беслан понимает, как он устал, только тогда, когда солнечный луч вдруг вырывается из-под последнего, самого тяжелого валуна, который оттащить одному невозможно, можно только перекатить в сторону. Есть проход! Пока еще не проход, а только окно, но подполковник и не просил делать лаз. А чтобы лаз сделать, надо еще два камня сдвинуть. Это можно и потом сделать…

Что там, снаружи? Голова в узкое окно протискивается, и посмотреть можно, не высовываясь полностью. Он смотрит и видит, как к ельнику спускается с противоположного склона большой отряд федералов. Наверное, не меньше трех взводов. Другие участки не видно, но и этот уже говорит наглядно – подполковник не обманул, и пройти здесь, сбежать – невозможно.

Беслан возвращается к подполковнику. Тот по-прежнему ходит, стараясь тверже ступать на ногу. И уже почти не прихрамывает. Но, подойдя ближе, Беслан даже в полумраке видит, что крови на повязке, наложенной поверх камуфлированных брюк, выступило гораздо больше, чем было раньше.

– Как там, на свежем воздухе? – интересуется подполковник.

– Солдаты…

– Понятно, что не бандиты… Бандитов, кого не перебили, загнали в угол… Сейчас еще и авиация прилетит… Посидим с полчасика, переждем… Потом пойдешь…

Беслан только сейчас замечает, что рюкзаков с деньгами в пещерной комнате нет. Около рта подполковника чернеет пуговица микрофона. Значит, говорил он по связи, и никто сюда не подходил. А рюкзаки, воспользовавшись отсутствием Беслана, перенес в какой-то из проходов, где спрятал… Беслан смотрит на руки Сохно. Руки так же ободраны, как у него самого. И лицо покрыто каменной пылью, севшей на пот… Значит, и камнями рюкзаки завалил…

На секунду вспоминается недавняя сцена, как Абдул с Искандером поступили со свидетелями. Но лицо у подполковника, хотя и грубое, некрасивое, в сравнении с тем же Абдулом, все же светится слегка насмешливыми глазами, и улыбка играет на губах. Нет, не хочется верить, что от собственного спасителя следует ждать подлого выстрела в спину. Даже если этот выстрел и будет направлен в грудь, по сути он будет являться выстрелом в спину. Нет, не хочется верить…