Долг грабежом красен - Михаил Серегин

Первухин, невысокий темноволосый крепыш с непроницаемым лицом и абсолютно бесцветными глазами, спокойно выслушал Полунина и произнес вежливым тоном:

– Извините, Владимир Иванович, но задавать вопросы – это моя профессия… Мы понимаем, в вашей жизни сегодня произошла трагедия, но вы должны понять и нас – это наша работа, собирать информацию и на ее основе искать преступников.

– Послушайте, капитан, впервые я пообщался со следователем, когда вы, видимо, в школу еще ходили. С тех пор мне доводилось это делать не раз и на себе лично ощутить, в чем заключается работа следователя, прокурора и судьи. Поэтому не надо гнать эту байду. Скажите лучше прямо, что вы хотите от меня узнать.

В этот момент в кабинете, где сидели Полунин и Первухин, раздался телефонный звонок. Капитан взял трубку и произнес:

– Да, слушаю… Да, я… Хорошо, понял. Все понял…

Он положил трубку и внимательно посмотрел на Полунина.

– Ну что, капитан, есть еще какие-то вопросы? Если нет, я не вижу смысла продолжать наш разговор.

– Разговор продолжать, может быть, и не имеет смысла, – задумчиво ответил Первухин, – но и уйти у вас сегодня не получится.

Полунин удивленно посмотрел на Первухина.

– Поясните, капитан, о чем вы.

– Владимир Иванович, – начал капитан официально, – вы обвиняетесь в незаконном хранении оружия.

Выслушав фразу капитана, Полунин закрыл глаза и сильно растер пальцами веки.

В этот момент он подумал о том, что этот день, полный трагических поворотов и катаклизмов, наверное, никогда не кончится. В силу своей полнейшей эмоциональной опустошенности он выглядел совершенно спокойным.

Он открыл глаза и тихо спросил:

– Вы это серьезно?

В ответ капитан лишь пожал плечами.

– Какое оружие вы имеете в виду? Вы что, подкинули мне в машину пару патронов?

– Нет, Владимир Иванович, нам не надо было ничего подкидывать. Сегодня утром вы воспользовались пистолетом системы «беретта», который был впоследствии изъят у вас в качестве вещественного доказательства.

В следующий момент Полунин неожиданно для себя испытал такую вспышку ярости, что едва удержался от того, чтобы не броситься на Первухина. Он с такой силой грохнул кулаком по столу, что отломил край столешницы.

– С помощью этого оружия я пытался спасти жизнь своей жены, сына, а также своего друга! – заорал он, нависнув над Первухиным, непроницаемое лицо которого вдруг исказилось гримасой страха. – Ты что, ментяра позорный, хочешь меня посадить в тюрьму за то, что я спасал свою семью? И сделать это в день, когда у меня убили жену и друга? С кем, в этом случае, останется мой ребенок?

В этот момент дверь кабинета открылась, и в него ворвались трое милиционеров, которые быстро кинулись к Полунину и скрутили ему руки.

Капитан Первухин после этого облегченно вздохнул и как-то нервно дернул шеей:

– Успокойтесь, Владимир Иванович, не надо так нервничать. Мы просто вас задерживаем. У меня есть указание начальства, есть подписанное прокурором постановление о взятии вас под стражу. И вам и нам так будет спокойней, вы же видите, что творится в городе.

– Зачем?! – заорал Полунин, снова рванувшись к капитану. – Зачем вам, уродам долбаным, сажать меня под замок?! Неужели я сбегу, даже не похоронив свою жену?

Первухин, снова интуитивно дернувшись в сторону от Полунина, судорожно сглотнул слюну и ослабил галстук на шее, после чего быстро скомандовал одному из сержантов, держащих Полунина:

– В камеру его, пусть успокоится там. Завтра поговорим.

Через пять минут за спиной Полунина закрылась дверь маленькой одиночной камеры, в которой кроме деревянного настила, расположенного на высоте полуметра от пола, и параши ничего не было.

Полунин устало подошел к настилу и, сев на краешек, тут же, не снимая пиджака и галстука, опрокинулся на спину, закрыв при этом глаза.

Даже в самых страшных своих фантазиях Полунин не мог себе представить, что когда-нибудь утром он станет свидетелем убийства своей жены и друга и при этом никак не сможет им помочь, а вечером его самого посадят под стражу.

Тем не менее Полунин понимал, что его арест – далеко не последний акт в цепочке этих кровавых драматических событий.

Горечь от пережитого большого горя и общая усталость сделали свое дело, и Полунин погрузился в какое-то шаткое забытье, из которого его вывел звук открывающегося замка.

Полунин с трудом приподнялся на локте и щурясь воспаленными, красными от усталости и плохого сна глазами, посмотрел в открывшийся дверной проем.

Увидев вошедшего в камеру, Полунин мгновенно получил ответы на многие интересующие его вопросы…

* * *

Перед Полуниным стоял Сергей Романенков. Он, засунув руки в карманы брюк, внимательно вглядывался в лицо арестанта, словно старался определить степень его потрясения.

– Здравствуй, Владимир Иваныч, – поздоровался Романыч. – Не удивлен моему появлению здесь?

– Нет, не удивлен, – устало ответил Полунин. – Чего-то в этом роде я и ожидал. Хотя с большим удовольствием встретился бы с тобой в аду.

– Не сомневаюсь, – криво усмехнулся Романыч, – что когда-нибудь мы там и встретимся. – Там будут многие наши с тобой знакомые.

– Ты имеешь в виду акционеров нефтяной компании?

– Ну да, – подтвердил Романыч. – Только вот компанию мы с собой туда не утащим, поэтому придется делить ее здесь, на земле. Собственно, по этому поводу я к тебе сюда и явился.

Романыч шагнул в камеру и уселся рядом с Полуниным. Сержант милиции, наблюдавший за ним, кивнул ему головой и молча закрыл дверь на ключ.

– Это вы с Сатаровым подговорили ментов упечь меня сюда? – спросил Полунин.

Романыч кивнул.

– Как видишь, – произнес он, – мы оказались неплохими учениками и вернули тебе тот шар, который ты ловко загнал в нашу лузу год назад. Тогда проиграли мы, теперь твоя очередь признать себя побежденным.

Романыч вынул из бокового кармана пиджака сложенные листы бумаги и протянул их Полунину.

– Что это? – спросил Полунин, принимая бумаги.

– Акт о капитуляции, – ответил Романыч. – Это договор о купле-продаже нам принадлежавших тебе и Самбисту акций компании.

Полунин просмотрел бумаги и перевел ироничный взгляд на Романенкова.

– Что-то вы скуповато платите, раз в десять занизили стоимость акций.

– Не чуди, Иваныч, не в твоем положении торговаться, для проигравшего и эта сумма достаточно велика.

Полунин молча протянул Романенкову бумаги.

– У меня слишком большие потери в этой войне, – угрюмо ответил он. – Копейками вы от меня не отделаетесь. Цена должна быть достойной.