Мои друзья головорезы - Андрей Михайлович Дышев

– Я думаю, в водку подсыпали какое-то лошадиное снотворное, – сказал я и, щадя его самолюбие, довершил: – Мы едва смогли подняться на второй этаж и сразу уснули, как убитые.

– Не находил ножа или бритвы?

Я отрицательно покачал головой. Тарасов еще раз взглянул на постель, на ту половину, где спал я, и, с трудом подыскивая слова, произнес:

– Там… – он кивнул головой на постель, – ничего твоего не осталось? Ну, какой-нибудь гадости, вроде презерватива?

Я еще никогда не видел, чтобы человек так унижался, пытаясь узнать правду о своей жене.

– Нет, – сказал я то, что он хотел от меня услышать. – В нем не было необходимости.

– Это хуже, – мрачно ответил Тарасов и снова попытался загнать меня в тупик. – Первой версией у следственной бригады станет убийство после изнасилования. Если экспертиза обнаружит… Ну, сам понимаешь, что она может обнаружить. В общем, следствию станет известна группа твоей крови. Тут можно вот что сделать…

– Тарасов, не надо ничего делать! – сказал я, развернув его лицом к себе за воротник. – Я не спал с твоей женой! Ты понял это? У нас с ней ничего не было!

Я успокоил его так, как не успокоила бы родная мать. Благодаря вранью, которое невозможно опровергнуть, в мгновение становишься другом для хронического рогоносца и делаешь его едва ли не своим должником. Тарасову очень понравился мой ответ. На его лице с крупными чертами, которое будто специально было предназначено для позирования карикатуристам, отразились удовлетворение и благодарность. Этот всплеск теплых чувств по отношению ко мне был настолько сильным и искренним, что мне вдруг стало его жалко. Понимая, что больше не смогу так откровенно лгать, я повернулся и пошел к выходу.

Тарасов недолго пробыл наедине с женой. Он спустился в столовую, где я пытался разжечь камин, и, собираясь мыслями, встал у пустого окна, на подоконнике которого уже выросла толстая шапка снега.

– Запомни, – сказал он. – Ты ушел отсюда раньше меня, в четверть восьмого. Машина застряла в снегу, и ты решил идти через лес на платформу. Электричка на Москву отправилась в девятнадцать сорок семь… Впрочем, никто тебя допрашивать не будет. Это так, на всякий случай.

Я скомкал несколько газет и сверху них, крест-накрест, стал выкладывать хворост. Сухая еловая лапа вспыхнула от одной спички. Огонь, весело потрескивая, перекинулся на березовые поленья.

– Жорж был приличной сволочью, – продолжал Тарасов, словно разговаривал сам с собой. – И я в самом деле желал его смерти. К сожалению, у меня не было выбора. Как ни как, он все же был человеком, которого я знал много лет, и которому можно было доверить тайны.

Сизый дым с тихим гулом устремился в вытяжную трубу. Дрова лопались от огня, разбрызгивая искры. Я сгреб кочергой догорающий хворост.

– Он, конечно, был сильнее меня. Он был почти неуязвим. Без него я не смог бы провернуть это дело с золотом, поэтому пришлось рассказать обо всем, что мне стало известно от украинских коллег. Жорж мне сказал: от тебя требуется только ордер на обыск… Я даже не был в квартире твоей Анны. Там работали его люди.

– Он тебе сказал, сколько у Анны нашли золота? – спросил я.

– Сказал. Ровно три килограмма золотых монет. Как я мог проверить? Получил свою долю, полтора кэгэ, спрятал ее в спальне, за камином. Потом вычислил тебя. Жорж говорит: Вацуру возьмут мои ребята. Я говорю: нет, на этот раз мои. Он согласился. Моих ребят ты оправил на тот свет…

Тарасов качнул головой, то ли сожалея о гибели четырех парней, то ли отдавая дань моей ловкости.

– Жорж как чувствовал, что ты подкинешь бомбу. Потом злорадствовал: у тебя не профессионалы, а шалопаи. Хотел бы я, чтобы он хоть раз встретился с такими шалопаями. У одного только Цончика было двенадцать лет выслуги в ОМОНЕ, это был профессионал высочайшего класса: более полусотни операций по освобождению заложников, в том числе в зонах. Потом парня уволили из органов – ударом кулака убил одного зека, а у того оказались влиятельные родственники, возбудили уголовное дело. Пришлось Цончику снять погоны. Остался работать у меня нелегалом, возглавлял группы по перехвату контрабанды и ворованных вещей. Ни страха, ни боли парень не знал. А ты его грохнул…

Я его понял: он выставлял мне счет.

– В том, что золото у меня увели, тоже твоя вина есть. Играл со мной в кошки-мышки, отвлекал меня и моих патрулей, которые, как идиоты, гонялись за тобой по всему Бирюлево. Если бы не ты, ночевал бы я на даче, и тайник остался бы цел.

Он лгал, но думал, что я ему верю.

– И последнее: Вика. – Он сделал паузу. – Разве не знаешь, что с чужими женами заигрывать негоже? Зачем напоил бабу до бесчувствия? Не таскался бы за ней, ушла бы она вчера со мной, и осталась бы жива.

– Ты все переврал, Тарасов, – сказал я. – Все было не так!

– Да ладно! – резко махнул он рукой. – Оправдываться еще будешь… Ты по горло передо мной в долгу. И пока долги не вернешь, будет твоя баба сидеть на зоне до последнего звонка.

– Сколько ты хочешь? – спросил я.

– Все, что у тебя есть! – зло выкрикнул Тарасов. – Все! Допустим, у Анны было три кило. Значит, у тебя две доли – своя и Влада. Шесть кило вынь да положь. И ни граммом меньше! Ни граммом, Вацура! Торговаться не буду, сдам тебя прокуратуре, навешаю улик, за Жоржа и Вику получишь "вышак". Выбирай!

– Золота у меня уже нет. Я его продал нумизматам.

– Хорошо, – охотно согласился Тарасов. – Я тебе верю. Сколько черные нумизматы дают за генуэзскую золотую монету пятнадцатого века, весом в три грамма? Минимум двести долларов? Вот и помножь. Сколько получается? Четыреста тысяч баксов! Будешь платить?

– Да, – ответил я, зачерпывая совком из ведра большие куски антрацита и высыпая их в огонь. – Когда Анна будет на свободе, когда она сядет в мою машину…

– Нет! – перебил меня Тарасов. – Теперь условия буду ставить я. Все будет по-другому, Вацура. Я скажу тебе, к какому часу и в какое место подъехать. Там будешь ждать меня. К твоей машине подойдет мой человек. Отдашь ему деньги. Он проверит и пересчитает, после чего приведет к тебе Анну. Все! Никаких других вариантов!

– Как ты вытащишь ее с зоны?

– Это моя головная боль. Предупреждаю: надумаешь меня "кинуть" – живым оттуда не уедешь.

– Это я понял. Только еще одна просьба: будь добр, вместе с Анной верни мне