Могила тамплиера - Андрей Воронин

Желтовато-белый песчаный пляж, намытый течением в излучине реки, тянулся метров на сто пятьдесят. Лозняк обрамлял его с трех сторон шевелящейся, шепчущей серебристо-зеленой стеной, справа и слева подходя почти к самой воде. Противоположный берег находился в каких-нибудь двадцати метрах и представлял собой невысокий песчаный обрывчик – слоистый, как именинный пирог, густо усеянный рядами круглых норок – стрижиных гнезд. Пляж был безлюден и чист, и, когда Глеб со вздохом облегчения уронил на песок сумку с пледами и всем прочим, без чего, как принято считать, невозможно хорошо провести время на берегу водоема, Ирина привстала на цыпочки и благодарно чмокнула его в щеку.

– Молодец, – сказала она. – Такое чудное место, и совсем-совсем никого...

– Потому и чудное, что никого, – ответил Сиверов и потащил через голову пропотевшую на спине рубашку.

Они успели пару раз искупаться, брызгаясь, как дети, и теперь отдыхали на горячем пледе. Ирина лежала на спине, слегка согнув в колене одну ногу, на ее загорелой коже сверкали капельки воды. Сиверов отыскал в песке какую-то сухую травинку и охотился за этими капельками.

– Щекотно, – не открывая глаз, пожаловалась Ирина.

– Терпи, – строгим голосом ответил Глеб. – Надо потерпеть, дамочка. Я тут затеял создать рукотворное озеро, а вам, видите ли, щекотно. И так ничего не выходит, а тут еще вы со своими претензиями. Щекотно ей... Надо бы смазать тебя гусиным жиром, что ли. Или хотя бы моторным маслом...

– Что действительно надо, так это отбить кое-кому руки. Реки тебе мало, мелиоратор, – сонным голосом упрекнула жена.

Сиверов оставил свою безнадежную затею и принялся водить травинкой вдоль верхнего края купальника, по ходу дела любуясь чистыми линиями тела, которое знал до мельчайшей складочки, но которое до сих пор его волновало.

– Ну щекотно же, – повторила Ирина.

– Знаешь, – задумчиво сказал он, – у меня появилась одна мысль.

– Правда?

Быстрицкая смотрела на него, озорно прищурив правый глаз. Тон у нее был довольно-таки игривый, из чего следовало, что хорошие мысли приходят в умные головы одновременно.

– Представь себе, – с серьезным видом кивнул Сиверов.

Ирина слегка переменила позу, согнув в колене и вторую ногу. Глеб отбросил ставшую ненужной травинку. Кожа у Ирины была сухая и горячая от солнца, а купальник – холодный и влажный.

– Грязный негодяй, – томно простонала Ирина, слегка поворачиваясь, чтобы ему было удобнее разобраться с мокрыми шнурками, из которых на восемьдесят процентов состоял купальник. – Маньяк.

– Узелок завяжется, узелок развяжется, – сообщил Глеб и медленно потянул за шнурок. – Дерни за веревочку, дитя мое...

В это время послышалось характерное клокотание дизельного движка, к которому тут же присоединился высокий звук мотоциклетного мотора.

– Вот черт, – с огромной неохотой прервав свое занятие, выругался Сиверов. – О боги, боги! И ночью, при луне, мне нет покоя! Кажется, на этот раз твоя девичья честь спасена.

Ирина тихонько рассмеялась, глядя на его огорченное лицо.

– Увы, – сказала она, садясь и ловко завязывая то, что успел развязать Глеб, – но имей в виду: за тобой должок.

– И конечно, с процентами, – угрюмо предположил Сиверов.

– А то как же! С грабительскими.

– Бедный я, бедный... Надо будет предупредить Федора Филипповича. Какой из меня после этого работник?

Из-за кустов прямо на пляж выкатился битком набитый микроавтобус в сопровождении двух мощных импортных мотоциклов, каждый из которых нес на себе двоих седоков. Кортеж остановился, двигатели заглохли, и Сиверов испустил мученический стон.

– Проклятье, – пробормотал Глеб, наблюдая, как из микроавтобуса выгружается шумная компания молодых людей, – откуда они все время берутся?

– Из Москвы, – предположила Быстрицкая.

– Да, надо полагать, оттуда. Там этого добра навалом. А я, дурак, не захватил пистолет. Теперь их придется душить руками, а это долго и утомительно.

– Тут я тебе не помощник, – сообщила Ирина, снова ложась на спину и закрывая глаза.

– Конечно, от тебя дождешься помощи, белоручка. Ладно, бог с тобой. Потом, если будет свободное время, нарисуешь эскиз надгробия братской могилы.

Быстрицкая фыркнула, не открывая глаз, ощупью нашарила возле себя темные очки и водрузила их на переносицу:

Вопреки его ожиданиям, молодые люди пока что вели себя вполне прилично. Все они были трезвы и, кажется, не торопились набрасываться на пиво или водку. Они громко разговаривали и смеялись, что свойственно молодым людям независимо от их пола и состояния, но не орали дурными голосами и даже не ругались матом, что Глеба несколько удивило. Впрочем, вечер еще не наступил; впереди была масса времени, на протяжении которого молодежь легко могла наверстать упущенное.

Приглядевшись, Сиверов понял, что перед ним не такая уж молодежь – вернее, не только молодежь. Самым младшим членам этой разношерстной компании было никак не меньше восемнадцати, а возраст самого старшего – массивного, крутоплечего, мощного мужика с коротко остриженной под машинку головой, торчащей вперед окладистой квадратной бородищей и длинными усами с закрученными кверху на старинный манер кончиками, – явно приближался к сорока годам, если еще не перевалил через этот критический рубеж. Похоже, это была компания не сверстников, объединенных только своим возрастом и более или менее близким знакомством, но единомышленников – что-то вроде туристического или еще какого-нибудь клуба. Эту догадку подтверждали и доносившиеся обрывки разговоров. Речь шла о каком-то снаряжении, о металле – хорошего-де не достать, а тот, что есть, никуда не годится, – о каких-то заклепках и способах плетения.

Понять, что именно они клепают и плетут, было решительно невозможно, да Глеба это и не интересовало: чем бы дитя ни тешилось...

Дождавшись, когда компания выбралась из воды на берег, Глеб растолкал разомлевшую на солнышке Ирину и потащил ее купаться. Ирина пошла неохотно, но, окунувшись, приободрилась. Они вдоволь поплескались, сплавали на тот берег и, вскарабкавшись по обрыву, посмотрели, что там. Там было все то же – ровное, ничем не засеянное, заросшее высокой травой поле с редкими островками деревьев и с тянувшейся вдалеке высоковольтной линией. Они немного прогулялись берегом вверх по течению, а затем спустились с обрыва и позволили реке доставить их обратно на пляж.

На пляже имел место какой-то инцидент. Сначала Глеб решил, что это драка, но, приглядевшись, понял свою ошибку. Вся компания была на ногах, выстроившись неровным кольцом вокруг двоих парней, которые ожесточенно дубасили друг друга чем-то, что Глеб поначалу принял за палки. Одеты эти двое были довольно странно – в какие-то длинные, ниже колен, стеганые балахоны, подпоясанные у одного широким офицерским ремнем, а у другого куском обыкновенной веревки. На голых ногах красовались наколенники, как у велосипедистов или любителей катания на роликовых коньках, а на руках – налокотники того же происхождения. Головные уборы у ребят тоже были, мягко говоря, не пляжные: у одного на рыжих кудрях сидел ярко-синий хоккейный шлем с опущенным пластиковым забралом и подбородочной скобой, а у другого шлем был танковый, порыжелый от старости и, несмотря на жару, плотно застегнутый. На левой руке у каждого висело по деревянному щиту; выщербленная и иссеченная глубокими зарубками лицевая сторона этих щитов была лишена каких бы то ни было украшений и красноречиво свидетельствовала о продолжительной и полной невзгод трудовой биографии. Предметы же, ошибочно принятые Глебом за палки, представляли собой длинные, что-то около метра, мечи. Железо клинков было тусклым, исцарапанным; концы их были аккуратно скруглены, а режущих кромок не было вовсе.