Право на месть - Александр Мазин

– Мне не нужен рентген,– спокойно ответил Вячеслав Михайлович.– Колено я зафиксировал, носовые кости совместил; ничего страшного, это не первый его перелом.

– Что значит – многочисленные повреждения мягких тканей?

– Это значит,– Зимородинский вздохнул,– что Андрей очень сильно избит. Еще мне пришлось состричь волосы на затылке, чтобы наложить швы. Пять швов,– уточнил он.– Наташа, не нужно так волноваться. Я думаю, через две недели он будет в порядке.

– Две недели?

– Может быть, немного быстрее. Шрам на затылке станет незаметен, когда отрастут волосы, а раны на лице зарубцуются без особых следов, я уверен.

Наташе захотелось его ударить.

Митяев кашлянул.

Зимородинский быстро взглянул на него, потом произнес самым мягким тоном, на какой был способен:

– Я обещаю вам, что через две недели он будет здоров, полностью здоров.

Наташа не могла понять, шутит он или – издевается? Две недели! Впрочем, смотря что понимать под словом «полностью».

– Два дня он будет спать,– продолжал Вячеслав Михайлович.– Завтра утром ему нужно будет поставить капельницу – я привезу все необходимое. Послезавтра он очнется, и надо будет его напоить. Я оставлю – чем. Через три дня можно снимать повязки и начинать укрепляющие процедуры. Наташа, я лечу его не первый раз и, боюсь, не в последний. Никто не сможет ему помочь лучше, чем я!

– Что с ним произошло? – спросила Наташа.– На него напали?

Зимородинский замялся. Ответил Николай:

– Он выступал на соревнованиях. И выиграл. Просто ему не повезло.

«Ему как раз повезло!» – мысленно возразил Зимородинский, но вслух ничего не сказал.

– Выиграл? – недоверчиво спросила Наташа.

«Как же выглядит тот, кто проиграл?»

Все-таки Зимородинский сумел ее успокоить. А она смогла вспомнить, что совсем недавно Зимородинский у нее на глазах привел Андрея в порядок за абсолютно невероятный срок. Две недели…

– Нам нужно идти,– произнес Зимородинский, делая знак Николаю.– Он будет спать. Хорошо, если вы тоже немного поспите. Завтра в одиннадцать я приеду.

– Железная женщина! – с восхищением проговорил Митяев, когда оба вышли на улицу.– Ни слезинки. И ни слова упрека! Повезло Андрюхе!

Зимородинский кивнул. Но вспомнилась ему его собственная жена. И то, как однажды вот так же принесли его самого. И рядом не было друга-лекаря, чтобы пообещать: через две недели он будет полностью здоров. Никто не мог даже сказать, будет ли он жив через две недели. И кто тогда его выходил?

– Лови машину,– велел он Николаю.

– Зачем? – удивился тот.– Я отвезу нас на Андрюхиной, тем более что по документам она моя, а завтра – пригоню обратно. Завтра-то она ему точно не понадобится!

В этом был резон.

– Слава,– спросил Митяев, когда они уже пересекли Невский,– как же он все-таки победил?

– Как? Ах да, ты же не видел, тебя же по голове стукнули,– вспомнил Зимородинский.– Я, Коля, честно скажу: и сам не знаю. Могу только рассказать, как это выглядело.

– И как?

– Мощно. Ты на дорогу смотри, ушами слушай.

– Что на нее смотреть? Ночь же, трасса пустая.

– И все-таки смотри.

Зимородинский поразмыслил немного: как преподнести Митяеву историю, чтобы максимальную пользу извлек (ученик же), но слишком много всего навалилось сегодня на Вячеслава Михайловича, не до наставлений. Потому он просто описал, что виделось. Не им, а тем же Митяевым, не лежи парень в отрубе после удара дубинкой.

– Хан бил его минуты две,– сказал он.– Сначала – не очень,– видимо, удовольствие растягивал: Андрей основательно его отделал. А потом уселся сверху и душить стал. Всерьез, у Андрея уже пятки по полу застучали…

– И вы не вмешались? – перебил Митяев.– Вы же могли!

– Не мог! – отрезал Зимородинский.– И не нужно было, как ты видишь. Будешь слушать?

– Да, простите.

– Застучал пятками… и вдруг вышел на борцовский мост. И потом вывернулся и…

Зимородинский снова увидел, как тонкое в сравнении с тушей Хана тело Андрея выгибается луком и резким толчком сбрасывает семипудовую громадину на пол. Как Хан ошалело крутит головой, не понимая, что произошло. Ласковин, так же как Хан несколькими минутами раньше, освобождается от перчаток и ждет, когда его огромный противник обернется. Хан потом оборачивается… и получает сдвоенный удар в лицо.

Зимородинский сразу вспомнил тот, первый бой, когда внутренняя часть Ласковина выплеснулась наружу. Тоже был двойной удар, только не сверху, а снизу,– и противник, плавающий в луже крови на полу.

Хан оказался крепче, чем тогдашний соперник Ласковина. Он не упал, только откинулся назад. Но тоже умылся кровью. И так и не успел понять, что происходит. Ласковин подскочил к нему, ухватил, вскинул вверх (невероятное зрелище гориллоподобной туши, переворачивающейся в воздухе) и воткнул головой в пол.

Весь зал слышал треск проломленной черепом Хана половицы. И только Зимородинский (потому что был близко и еще потому, что опытен был) уловил хруст сломанного позвоночника. Может быть, Хана и удалось бы спасти (только – жизнь, не больше), но Ласковин, упав на колено, резко вздернул могучий подбородок и правой рукой нанес быстрый рубящий удар. Тело Хана содрогнyлось – и все. Теперь это был просто огромный кусок мяса. Мертвый боец.

А победитель вскочил на ноги, окинул зал невидящим взглядом, потом посмотрел вниз, на поверженного врага… и упал.

– Да,– после долгой паузы произнес Митяев.– Я думал, такое только в кино бывает.

В правдивости рассказа сэнсэя он не сомневался.

– Кино не кино,– проговорил Зимородинский,– а ты-то должен помнить, что такое с ним – не в первый раз.

Пусть лучше оживет версия о «берсерке» Ласке, которого лучше не трогать, чем… что-то еще.

– И это верно,– согласился Митяй.– Ну вот, сэнсэй, вы и дома.