Против лома нет приема - Леонид Влодавец

— Не-а, — сказал Таран. — Если ты, дура, выпрыгнешь, то ногу сломаешь или голову расшибешь. Конечно, это меня очень огорчит, но тебе от этого легче не будет. И вообще постарайся все дурные мысли из головы выкинуть. Припомни, сколько раз я тебя из всяких неприятностей выручал? Пожалуй раз пять, наверно. Там, в районе «Войковской», — раз, на шоссе, когда на нас наехали, — два, на озере — три, на кордоне — четыре, в санатории — пять! Да, еще и в пионерлагере — шесть! Ну, и сегодня — семь! Во, сколько! Семь раз могла помереть, а все живешь.

Таран вообще-то похвальбы не любил, но здесь решил сделать исключение. Ему не хотелось, чтоб Полина что-нибудь выкинула тогда, когда они приедут на пристань. Фиг его знает, что делать, если она прыгнет на шею тому же вахтенному матросу или кому-то еще и начнет орать: «Спасите! Помогите!» Стрелять? В Полину — точно нельзя, а в матроса — хрен его знает. Может, после этого катер, услышав шухер, и вовсе к пристани не подойдет. Так или иначе, завалит Таран все дело, а за это его не похвалят! Ой, как не похвалят! Тем более если окажется, что это дело было не только Птицыным одобрено, но и задумано им…

— Значит, ты меня теперь в восьмой раз спасаешь? — спросила Полина. — Это у тебя работа такая?

«Ах ты, стерва! — возмутился про себя Юрка. — Еще и ехидничаешь?» Но вслух постарался говорить спокойно, хотя и немного ядовито:

— Да нет, это у меня хобби такое. Я человек бескорыстный. Даже потрахаться у тебя не попросил…

— Жалко, наверно, стало, что тогда не получилось? — стрельнула глазками Полина из-под своих стекляшек.

— Нет, чего там, — сказал Таран, стараясь произнести это с максимальным равнодушием, — значит, не судьба была!

— А Лизку ты поимел где-нибудь? — спросила Полина.

— Нужна мне эта мосла! — хмыкнул Таран совершенно откровенно. — И потом я ж не педофил какой-нибудь, не растлитель малолетних…

— Ну, а если б я тебе сейчас предложила?

— Нет, — на полном серьезе произнес Юрка, — останавливаться времени нет, а на ходу — разбиться можно.

«Шестерка» тем временем приблизилась к тому повороту, откуда согласно Колиной карте начинался асфальтированный проселок, ведущий к водохранилищу. Накрапывал дождь, Юрка включил «дворники». Сумерки от густой облачности стали похожи на осенние. Погодка была как раз подходящая, так и шептала: «Займи и выпей!» Таран в душе надеялся, что вся команда дебаркадера, прислушавшись к этому совету, спряталась где-нибудь в тепле и уюте с пузырем или двумя.

Так оно примерно и было. Когда Таран подогнал «шестерку» к пристани, ни на самом дебаркадере, ни на берегу поблизости не было ни души. Какой-то костерок горел на противоположном берегу, должно быть, фанат-рыболов дурью маялся, да на дебаркадере тусклый огонек в будочке светился. Бакены еще мигали белые и красные, а кроме того, где-то далеко медленно двигались над водой ходовые огни большого теплохода.

Юрка глянул на часы: 21.30 всего-навсего. Полчаса в запасе! А дождь все усиливался, и ветер тоже крепчал. Даже шум волн слышался, набегавших на берег, — прямо как на настоящем море. Нет, вылезать из машины очень не хотелось.

— Рано приехали… — с легкой досадой произнес Таран. — Придется полчаса в машине посидеть.

— Да, просто так сидеть скучно, — усмехнулась Полина с тонким намеком на толстые обстоятельства. — Может, музычку включишь?

Таран потыкал кнопки магнитолы — не работала.

— Видать, испортилась, а на новую Суслик заработать не успел.

— Жаль! — Полина вздохнула и томно потянулась, закинув руки за голову. Полчаса — это так долго… А ты говорил — времени в обрез.

— Я ж не знал, что так быстро дорогу найду, — хмыкнул Юрка. — А ты намекаешь, чтоб я… это самое?

— Да я уж не намекаю! — с легким нахальством произнесла Полина. — Я тебе напрямую говорю: трахни меня! И никакая стыдобушка меня при этом не мучает! Потому что мне жить осталось — до прихода вашего катера, может, минут на десять больше, потому что ему надо подальше от берега отойти, где вы меня утопить собрались! И придушить, а потом утопить — не знаю точно. Я приговорена, мне все понятно. Стало быть, у меня, как у приговоренной, может быть последнее желание. Вот я и желаю, чтоб ты меня трахнул!

После чего она всхлипнула и не очень громко разрыдалась.

Вряд ли те, кто квасил на дебаркадере, могли услышать это сквозь шум дождя, ветра и волн.

— Да, — тоном лечащего психиатра произнес Юрка, — тяжелый случай, однако! Не то мания преследования, не то нимфомания. Ты вообще-то подумала, например, что урыть тебя на даче у Фроськи было намного проще, чем увозить черт знает куда? Бензин тратить, катер арендовать? Тихо удавили бы в подвале, а ночкой прикопали бы где-нибудь на участке и кучу торфа поверх навалили — фиг найдешь когда-нибудь!

Полина шмыгнула носом, похоже, это сообщение возымело на нее действие. Тем более что в описании Тарана ее убийство выглядело значительно более простым и рентабельным.

— Неужели меня действительно собираются спасти? — утирая слезы платочком, спросила Полина. — Кому я нужна живой?

— Наверно, кому-то нужна, — ответил Таран на этот риторический вопрос.

— Может, это те люди, у которых я была зимой?

— Какие люди? — удивился Юрка. — Птицын, что ли?

— Нет, такой фамилии я не слышала. Он, этот Птицын, высокий такой? Массивный, с большой бородой? Лет шестидесяти.

— Вообще-то он и высокий, и массивный, — кивнул Юрка, — только ему до шестидесяти еще далеко. А бороды у него нет, только брови, как у Брежнева на портрете…

— Нет, у этого нормальные были, — покачала головой Полина. — А вот борода такая мощная, темно-русая с проседью. Как у Ильи Муромца на картине Васнецова. И еще женщину помню, намного моложе его, не очень высокая, черненькая, лицо с рябинками. По-моему, я у них лечилась. Но как домой попала — не помню. Родители уже хотели в розыск заявлять, меня неделю дома не было, они и Коею без меня похоронили. Мать едва с ума не сошла, отец тоже. Ушли на работу, приходят — а я дома, сплю у себя на кровати. Глазам не поверили! Сперва только радовались, обнимали-целовали, а потом начали спрашивать, где я была. Ну, а я, представляешь себе, ничего ответить не могла. Ничего не могла вспомнить! То есть у меня в голове все путалось. И так долго было, дня три. Потом начало вспоминаться помаленьку. Сначала то, как я к бабушке в вашу область ездила, потом — как с тобой на вокзале встретилась. Дальше полегче, все стало в цепочку выстраиваться. И как я за Костю долг отдавать ездила, и как ты меня от тамошней банды увез, и как мы на даче были, где Лизка двух мужиков убила, как мы от собак при помощи кошки убежали… Потом вспомнила, как про Костю узнала. Ну и дальше все путешествие наше. До того момента, как нас Галька и Танька облапошили и заставили ехать в какой-то санаторий. Даже помню, как они меня вместе с вами в душевой заперли. А дальше — ничего абсолютно. Только небольшой такой кусочек: вот эти двое — дядька с бородищей и рябая женщина в белых халатах. После этого — сразу обрыв, и потом помню себя уже дома.