Трофей из преисподней - Александр Александрович Тамоников

— Хорошо, профессор, — улыбнулся Буторин. — Обязательно восстановим. Вы только не погибните, пожалуйста, а то тогда мы из вашей головы ничего извлечь не сможем. Это ваша главнейшая задача на сегодняшний день — не погибнуть, не дать себя убить. Поняли меня?

— Так точно! — нелепо и совсем не по-военному ответил Витольд. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте, — с деланой строгостью ответил Буторин и закрыл глаза. Его снова стал одолевать озноб.

Оперативники по очереди стали наблюдать за берегом. Наступила очередь Когана, и Сосновский улегся рядом с Буториным в тени разрушенной рубки баржи. Воздух был густой от запаха гари, горящей нефти и раскаленного металла. Буторин посмотрел на Сосновского, лежащего рядом, на Когана, который с автоматом устроился за толстой балкой на краю борта. Небритые, изможденные, с обветренными, почерневшими от солнца и копоти лицами. Сколько всего пришлось преодолеть, даже оказаться в тылу врага и выбраться оттуда. И вот уже почти у своих, и снова группа оказалась в почти безвыходном положении. Между своими и врагом, между жизнью и смертью.

Везение или невезение, которое так упорно отрицал геолог, но вот подвернулась в самой безвыходной ситуации подбитая немецкой авиацией баржа, полузатопленная, брошенная на песчаной косе. Она лежала на боку, словно раненый кит, ее ржавый корпус наполовину ушел в мутную волжскую воду, наполовину еще цеплялся за жизнь под палящим небом. И у них не оставалось другого выхода, как поплыть к ней из последних сил, цепляться за ее скользкие от тины борта, лезть в затопленный и занесенный песком трюм, на ее покосившуюся палубу. Казалось, самое страшное позади. Но снова всем пришлось срочно убираться в трюм. Да еще с такой скоростью, на какую способен был каждый из четверых смертельно уставших голодных людей.

Этот звук продрался через канонаду, через грохот далекого и близкого боя, он просто врезался в небо. Сначала далекий, нарастающий гул, похожий на рой разъяренных шершней. Он рос с каждой секундой, заполняя собой все пространство, вытесняя воздух. Сердца оперативников замерли, а потом забились в унисон этому леденящему душу вою. Из-за облака, точно хищная птица, пикировал «мессершмитт». Его узкий силуэт несся вниз, неся с собой смерть.

— Вниз! — громко крикнул Сосновский, уже стоя на коленях возле люка на палубе.

Он дождался, когда Буторин пролезет в люк, и провалился за ним следом, упав боком на мокрый песок. Коган был уже здесь и сидел, задрав кверху черное небритое лицо и прислушиваясь к звукам мотора. Первый заход. Оглушительный треск пулеметных очередей, которые, казалось, разрывают сам воздух. Свинцовый ливень хлестнул по барже. Пули с сухим, щелкающим звуком впивались в старые, рассохшиеся доски палубы над их головами. Щепки взлетали в воздух, словно конфетти. Сквозь щели в настиле пробивались тонкие, яркие лучи солнца, и в этих лучах тут же закручивалась взметнувшаяся древесная пыль. Доски, за которыми они прятались, были толщиной в пару пальцев, и оперативники понимали — это иллюзия защиты. Их, словно масло, прошивали пули, оставляя после себя аккуратные, светящиеся по краям дыры. И некуда было деться. Они вжимались в гнилой пол, чувствуя под собой холодную, стоячую воду. Их мир сузился до этого вонючего трюма, до треска древесины и воя мотора самолета. Казалось, сам дьявол кружит над ними, забавы ради, методично, хладнокровно расстреливая их последнее пристанище. Каждая следующая пуля могла оказаться последней, могла найти свою жертву, кого-то из людей, прячущихся сейчас в трюме баржи.

Второй заход. Истребитель, сделав вираж, вернулся. Теперь он бил по борту. Пули, со страшным скрежетом врезаясь в ржавый металл, оставляли вмятины, срывали куски краски, звонко отскакивали, рикошетя. Одна из них, пробив борт, с воем влетела в их укрытие и, ударив в противоположную стену, упала на пол, горячая и деформированная. Они лежали, не шевелясь, пригвожденные нечеловеческим напряжением. Вся воля, все тело, каждый мускул были напряжены до боли. И снова тишина, и снова удаляющийся звук авиационного мотора. Все?

Но за этим последовал и третий заход… четвертый… Время потеряло счет. Минуты растянулись в часы, часы — в вечность. Казалось, этот кошмар никогда не кончится, что они обречены лежать здесь, под этим хлипким настилом, пока от баржи не останется одно решето, а от них — кровавое месиво. Они слышали скрежет и лязг, когда пули попадали в металлические узлы баржи, и сухой безжалостный стук по дереву. Воздух был густ, дышать было нечем. И вдруг… гул начал отдаляться. Немец, расстреляв боезапас или решив, что дело сделано, сделал последний победный вираж и, покачивая крыльями, ушел в сторону немецкого берега, растворяясь в мареве горячего неба.

Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Она давила на уши, звенела в них. Оперативники даже не сразу рискнули пошевелиться. Потом Сосновский медленно, с трудом поднял голову. Он посмотрел на сквозные отверстия в палубе, через которые теперь лился безмятежный солнечный свет.

— Ушли, — сказал Сосновский.

— Что будем делать, ребята? — спросил Коган. — На берегу никого, но это не значит, что нас оставили в покое. Виктор прав, ночью они постараются нас взять.

— Это точно, — согласился Сосновский. — Ночью немцы точно попытаются в темноте с нескольких сторон добраться до баржи. Или подожгут ее из огнеметов.

И тут из люка показалась голова Витольда. Он испуганно огляделся, а потом, увидев оперативников, улыбнулся, как будто даже облегченно.

— А я все нашел, товарищ майор… товарищи.

— Что вы нашли, Аристарх Максимович? — оживился Буторин, приподнимаясь на локте здоровой руки.

— Там внизу, в кормовой части, что-то вроде склада, — стал рассказывать геолог. Он выбрался из люка, уселся рядом с оперативниками, сложив ноги по-турецки. — Я там нашел два пустых бидона из-под молока и несколько обрезков досок по метру примерно в длину. Их для каких-то шкафчиков или лавок, что ли, заготавливали. Хорошие такие, сухие струганые дощечки. Мне кажется, на этом можно добраться до берега. Нам же нужно немного вниз по течению спуститься, а потом уже к берегу, да?

— Вот исправный служака, — похвалил Сосновский. — Он все понимает. Уже даже тактически мыслит. Браво, Аристарх Максимович! Я вами горжусь!

— Ну полноте, Михаил Юрьевич, — смутился ученый. — Зачем вы так. Я же, как и вы, стараюсь быть полезным. По мере сил, так сказать.

— Не сердитесь, профессор. — Сосновский подвинулся к Витольду и обнял его за плечи, сказав вполне искренне: —