Крематорий - Кирилл Казанцев

На телесуфлере, как в караоке, двигались строчки, Радьков автоматически читал текст.

– ... должен признаться, что я предвидел катастрофу. И вы убедитесь в этом из видеозаписи, которую подготовили наши журналисты. Я предупреждал о катастрофе задолго до нее. Почему же, можете спросить вы, в таком случае ее не удалось избежать? – грозно спросил Радьков у публики по ту сторону экрана, словно именно она и была во всем виновата, а затем, сделав короткую паузу, продолжил, уже войдя в роль спасителя нации: – Да потому, что первым должен был загореться заповедник возле самого областного центра. Он и загорелся так, как я планировал со своими помощниками. Мы намеренно все осуществили...

Губернатор уже спинным мозгом почувствовал, что говорит не совсем правильные слова, но один вид аккуратных букв размером с кулак каждая, бегущих по экрану, внушал ему доверие. Сколько раз до этого ему доводилось выступать, полагаясь на подсказку техники, и всякий раз работало безукоризненно. К тому же наушник в ухе молчал; значит, все шло «тип-топ».

– Я признаюсь, что по моему прямому указанию лес и был подожжен. С преступным у-мы-слом...

Последнее слово Радьков прочитал уже по слогам и замолчал, наконец-то поняв, что успел признаться в организации поджогов. И сделал это в прямом эфире на всю страну. Лицо губернатора мигом побагровело, у него перехватило дыхание, а наушник молчал. Подсказки от референта не поступало. Недочитанная строка на телесуфлере ушла вверх, за пределы экрана. На ее место выползла следующая, набранная еще большим шрифтом: «ТЕПЕРЬ ТЕБЕ П...Ц!» Выползла и замерла.

Губернатор почувствовал непреодолимое желание вскочить из своего начальственного кресла и броситься бежать. Все равно куда, лишь бы не быть сейчас под прицелом телекамеры, через объектив которой на него смотрели миллионы телезрителей. Эфирный монитор рядом с его столом мигнул, с экрана исчезло изображение его кабинета, вместо него появился титр: «ОПЕРАТИВНАЯ СЬЕМКА». На экране вновь возникла картинка, но на этот раз черно-белая. Тот же кабинет, Радьков сидел в своем кресле, перед ним маячила размытая спина Ларина.

«Доказать, что заповедник был подожжен умышленно, вы не сможете», – не слишком уверенно проговорил экранный Радьков.

Для надежности его немного «размытые» слова были продублированы титром в низу кадра.

«Доказательство – самовоспламеняющаяся жидкость, которую распыляли по вашему прямому указанию, – возразил ему экранный же Ларин. – И мое молчание будет стоить вам пятьсот тысяч долларов».

Экранный губернатор даже не попытался оспорить обвинение в свой адрес.

* * *

В ПТС было жарко, как в консервной банке, пролежавшей целый день на пляже под палящим солнцем. На эфирном экране шел заснятый Лариным на скрытую в фотоаппарате видеокамеру торг Радькова за молчание столичного фотографа. Тайм-код свидетельствовал, что в эфир успело выйти уже пятнадцать секунд убийственного компромата.

Референт сидел бледный, руки его тряслись, подрагивала и нижняя челюсть.

– Кто запустил эту дрянь?! Е... вашу мать! – внезапно раздался за кадром голос живого Радькова, и эта его фраза вылетела в эфир на многомиллионную аудиторию центрального канала.

Звукооператор машинально дернул на себя ползунок на пульте, «зажимая» канал, к которому был подключен микрофон, закрепленный на лацкане пиджака у губернатора.

– Правильно, – одобрил Ларин. – Перед экраном, несмотря на позднее время, могут оказаться и дети. Не стоит нарушать законодательство.

Сюжет, снятый скрытой камерой несколько дней тому назад, продержался в эфире еще две секунды, затем на эфирном экране возникла московская студия.

Видеоинженер повернулся к Ларину:

– Все, в Останкино отключили наш сигнал от эфира.

По лицу говорившего несложно было понять – сам он не против, чтобы запись передавали и дальше. Видеоинженер тоже ненавидел своего губернатора.

– Жаль, – проговорил Ларин из-под банданы, засовывая пистолет с глушителем под куртку.

– Но в Москве продолжают писать себе то, что идет от нас, – подсказал видеоинженер. – Потом, думаю, в инете полную версию видео кто-нибудь из их ребят обязательно выложит.

– Его и без них выложат на Ю-тубе с комментариями. Но все равно, пусть кассета крутится до конца. Спасибо за сотрудничество.

Маша уже держала дверь в кунг открытой. Ларин, пятясь, покинул помещение.

– Н-да, – проговорил седовласый режиссер. – Такие вот, ребята, дела нехорошие получаются. Теперь на недельку наше областное телевидение войдет в десятку мировых каналов по рейтингу цитирования. Вот только генеральный продюсер этому не обрадуется.

Ассистентка прикурила, не сразу попав огоньком зажигалки в кончик сигареты, и поднялась, чтобы выйти на улицу.

– Чего уж там, кури здесь, – махнул рукой режиссер. – Все равно пропадать.

Ларин с Машей быстрым шагом приближались к сцене на краю площади, перед ней толпились горожане и, задрав головы, смотрели на большой плазменный экран, который установили здесь всего неделю назад по инициативе самого Радькова с расчетом на сегодняшний телемост с Останкино.

– Почему кино остановили?! – крикнул кто-то из зрителей.

– Даешь прямое включение! – поддержал парень с литрухой пива в руке.

– Хоть один раз правду показали, – произнесла его молодая спутница.

Толпа обрывалась метров за десять до экрана. За ним было уже пусто и совсем темно, фонари освещали только площадь. Возле мотоцикла самозабвенно целовалась уединившаяся парочка. Молодой человек прижимал к себе сидевшую на краю сцены подругу, а та беззастенчиво обхватывала его не только руками, но и ногами.

– Я понимаю, что жизнь продолжается. Но, извините, ребята, подвиньтесь немного в сторонку. Нам моего коня выкатить надо.

Девушка глянула на Ларина из-за плеча своего друга, тот подхватил ее и передвинул подальше в темноту. Банданы, прикрывавшие лица Ларина и Маши, парочку влюбленных студентов не впечатлили. В последние дни многие в городе на улице дышали через влажные повязки.

Андрей выкатил мотоцикл, Маша села за ним. Не включая двигателя, Ларин покатил с горки.

– Ну вот, уже засуетились, – проговорила у самого его уха Маша. – Охрана Радькова на крыльцо выскочила, к ПТС бегут.

– Не отвлекай водителя во время движения, мне за дорогой следить надо. Сними бандану и шлем надень. – Андрей на повороте двинул рычажок, подключая глушитель, и запустил двигатель.

Мотоцикл неторопливо покатил по центру города. Двигатель работал тихо, как у легкового автомобиля.

– Неправильные какие-то мы с тобой байкеры.