Буча. Синдром Корсакова - Вячеслав Валерьевич Немышев

Иван на тетку глянул — заморгал, задрожали губы — спрятался: сам не сообразит отчего, но так, словно застыдился он, как тогда в бане, когда в душу его заглянул кто-то с неба. Но то ж Бог был… Тетка Наталья, охнув, схватила ведро без прихватки, прямо с костра. Иван подумал — и как не обожжется, а потом сообразил: руки у нее, ладони — черны, короста, а не ладони. Не жжет ее, старую, — уже не больно ей.

— А у Мадины, суседки моей, сын старший, — она испуганно огляделась и шепотом: — Вить в этих был. Убили его. А Мадина крича-ала! Я по-ихому понимала раньше, щас уж и забыла все… Кричала, клялась богом, что теперь и жизни ей не будет, пока десятерых… — она долго подбирала слово, — солдатиков, таких вот как вы, как Димачка — ох, матушка! — не поубивают ее родственники, не отомстят за сынка-то.

У Иван шею свело судорогой, пошевелиться не может.

— А ить и убили, хвалились на людях, не боялись, — подул ветерок, еле слышно скрипит тетка Наталья, — головы порезали по-басурмански.

Взвилась белая копна на ветру: стала тетка Наталья страшной, неопрятной — огромной толстоногой старухой.

— Потом и родственников ееных тоже. И до сихов пор друг дружку, Мать Дева.

Ошалел Иван: замутило его — затрясло аж.

Мишаня заметил с брони, как жигуль проехал, остановился, а стекла тонированные, и поехал дальше. Надо торопиться теперь.

Добрая тетка Наталья, добрая. Это-то Иван понял сразу. А чего же она так страшно говорит? Страшно… Да чего ему, Ивану, уж бояться? Отбоялся он еще в девяносто пятом…

Район, где жила теперь тетка Наталья, считался когда-то богатым — элитным, как теперь говорили. Дорогие особняки, вокруг сады и каменные заборы, улицы тихие, ровные.

— Тут и армяне проживали до войны, и евреи, и партейные. Размеренная жизнь туточки была до войны.

Теперь одна только тетка Наталья и обитала на этом огромном пустыре, где сады заросли диким вьюном, а элитные развалины поело за зиму грибком и плесенью. Многодетную Мадину звала Наталья по старой памяти «суседкой». Соседствовали они, когда бомбили Грозный, в этом бомбоубежище и переживали самые смертные дни.

— Тогда ить не разбирались кто чьего роду-племени, — подвсхлипнула Наталья, рукавом потерла вислую щеку. — Солдатики придут, я Мадининых в охапку, говорю, прям плачу: свои мы, сынки-солдатики, мирные. Как объявятся боевики, Мадина по-своему с ними лопочет. Бородатые Аллаху своему покричат «акбары», и снова мы днюем-ночуем. А теперь говорит, что акупанты! Так-то.

Ходила Наталья в церковь.

В церкви, на горелых кирпичах, у обрушенных стен собирались православные помолиться, попросить у Бога еды, тепла и чтоб уехать отсюда, хоть куда-нибудь, хоть на край света. Но из православных оставались в Грозном старичье и убогие — те, кому и ехать некуда, у кого ни паспорта, ни прописки.

— Настоятелем тама старичок с бородою. А как служит, как! — светится тетка Наталья, как с иконы лицо стало. — Алтарь на Рождество снежком запорошило, грязь-то, старсть битую и не видать стало. И военные были, комендант ваш, степенный мужчина. Фуражку снял, крестился. Батюшка иканастасы в руках держит, а я свечку держу и молюся с другими.

Наталья сложила руки на коленях и блаженно запричитала, прикрыв веки:

— «Отче-е-е а-аш… иже еси на небеси-и… да святи… имя твое-е-е-е… да прии… царствие твое-е-е… да буде… воля твоя-а-а…» — помокрели глаза у тетки Натальи, течет мутная старческая водичка из-под век. — И вот как отчитает батюшка, а мне уж кажется, что Царствие Небесное не за горами. Еще немного помучиться, пострадать, и заберет Боженька всех нас, горемычных, на небо.

Мишаня совсем на нервах, жмется к пулемету щекой.

Иван думает, правда ведь, ехать пора. Но нельзя так — что ж теперь старуху обидеть?

На самом деле, другое держит, не дает сойти с места, шею крутит судорогами — попали в десятку старухины слова, в самое распахнутое нутро. Но в впотьмах плутает Иван, плутает — ветра глотает с дикого пустыря.

— Поедем мы, теть Наташ. Ты все-таки перебралась бы ближе к комендатуре, а то в случае чего… Перебралась бы, — сказал Иван. Старуха жалостливо помахала саперам, но, вдруг всполошившись, заковыляла к подвалу.

— Стойте, обождите, мать свята дева…

Когда тетка Наталья выбралась наружу, саперы увидели в ее руках икону в серебряном окладе. Иван рот открыл от удивления — откуда такая красота? Каргулов перестал грызть «арбариски», так и застыл с конфетой за щекою. На саперов кротким иконописным взглядом глядела Богородица с младенцем на руках. Наталья обхватила икону, прижала к себе так, чтобы святой лик был направлен на солдат, и сказала:

— Подите, сынки, прикоснитесь. Она, Мать Богородица, нас спасла в войну и вас убережет. Во имя Отца и Сына… Матушка святая, ослобони души иховы от ненависти.

Солдаты молча подходили по одному и целовали затертый бледный лик Пречистой Девы. Тетка Наталья стала сразу серьезной и очень торжественной.

— Помолюсь за вас. Идите уж, идите. Помолюсь за ваши души окаянные.

Солдаты уехали, тихо стало на пустыре. Наталья плеснула кипятка в корыто, стала тереть Сашкины трусы с майками. И размышляла про себя: «Правильно Ванюшка сказал. Надо перебираться отсудова. Может, и правда сходить к коменданту? Приду к нему, скажу: так, мол, и так — без жилья мы и без работы. Что ж нам теперича помирать с голоду? Вот и возьмите меня, пожалуйста, на работу. Буду мыть, чистить, а то еще солдатиков обстирывать. У них там, в армии небось постирушек-то нету…»

Вечером в палатку к саперам пришел Савва; поймал разжиревшего за зиму кота Фугаса и проколол ему ухо ножом. Кот забился под стол и орал оттуда благим матом. Каргулов, ненавидевший кота за то, что тот гадил где ни попадя, со своего угла запустил ботинком. Попал по столу — посыпалась кружки, ложки. Савва заржал.

Иван шумнул со своей койки:

— Чурка ускоглазая, от безделья маешься! Сходи к минометчикам, бутылку займи… или сгоняй за пивом на площадь к Малике.

— Э, брат, туда-сюда, — Савва странный какой-то, в словесную перебранку не лезет. — Сегодня кассету смотрел, хотел вам принести, наши не дали, сами смотрят. Там «духи» «сроков» режут.

Иван окаменел.

— Что за кассета?

— Душка взяли в Заводском, менты, да. Он в камере валяется, раненный в ногу. Мы с ним работали, жидкий дух. Все рассказал, признался сволочь, да. Подрывник оказался. — Глаза у Саввы нитки, зубы белые, ровные. — На адрес к нему ездили, там и нашли кассету,