Убийство городов - Александр Проханов

– Давай, Лавр, не жадничай. Клади больше сгущенки. Детишек подсластим, стариков утешим. – Курок следил, как прижимистый Лавр пересчитывает банки.

– Да куда больше-то! – упрямился Лавр. – Своим не хватает!

– А они, которые по подвалам сидят, они чужие? Народ не чужой. Мы за этот народ воюем. Последнее ему должны отдать. Не только сгущенку, но и жизнь. – Лысый, с блестящим черепом, с рыжей косой бородой, сидя под красным знаменем, перетянутый портупеей, Курок напоминал Рябинину командира времен Гражданской. И впервые за многие дни он подумал о книге. О том, как опишет рыжебородого командира, восседающего под красным полотнищем.

– Все оно так, Курок, – едко хмыкнул Лавр. – Мы за этот народ воюем и жизни кладем. А где, я спрашиваю, мужики молодые призывного возраста, которые в этом селе проживают? Все в Россию сбежали, старух и детишек побросали. Почему не берут «калашников», не идут на блокпост?

– Ничего, Лавр. Скоро вернутся. Я клич бросил, в Интернете призыв разместил. Чтобы народ к нам из России ехал, в батальон «Аврору». Будем на основе батальона создавать Красную Армию. Как в Советском Союзе.

– Да где он теперь, Советский Союз? – Лавр махнул рукой, в которой держал банку тушенки. – Кошка языком слизнула.

– Вот знамя, видишь? Знамя полка Первого Украинского фронта. Это и есть Советский Союз. Здесь, в Петровке, территория Советского Союза, которую мы отбили у врага.

– Ну да, Советский Союз и столица его Петровка! – Лавр поддразнивал комбата, предвкушая политический спор.

– Сейчас Петровка, а завтра и Устиновка. И Луганск, и Донецк, и Макеевка, и Горловка. А также Красный Луч, Краснодон. Перейдем в наступление, и в состав Союза войдут Мариуполь, Одесса, Запорожье и Харьков. И Николаев, и Днепропетровск, и Киев. Под этим Красным знаменем пройдем по Крещатику, и люди будут встречать нас хлебом-солью!

– Что, и в России будут встречать? – Лавр наивно ахнул, а сам смотрел на комбата едким колючим взглядом, – И в Россию понесем Красное знамя?

– Россия сама к нам придет, и мы ее встретим хлебом-солью, – твердо произнес Курок.

– Что-то она не торопится к нам, комбат. В Крым пришла, хорошо. «Своих не бросаем». «Без единой капли крови». Там без единой, а здесь мы кровью умыты. Разве мы не свои для России? Где она? Где ее танки, зенитки? Почему она смотрит, как нас убивают?

– Погоди, не настало время. Придет Россия, и будут танки, и гаубицы, и «Ураганы», и самолеты. Ты думаешь, в Москве про наш вчерашний бой не знают? Про Саур Могилу не знают? Про обстрелы Донецка не знают? Знают. Готовят войска. Скоро ударят.

– Несправедливо это, комбат. Мы здесь не за себя воюем, а за Россию. А она нас не видит. Несправедливо.

– Все будет по справедливости, Лавр, поверь! Справедливость правит миром, и как бы ее ни топтали, как бы ни издевались, а победит справедливость. Победит Советский Союз!

Курок произнес это торжественно и вдохновенно, как произносят слова любимого стихотворения. Рябинин видел перед собой верующего человека. Курок, лысый, с изуродованным лицом, казался прекрасным. Был окружен едва уловимым сиянием.

– И я в это верю, комбат. Если б не верил, не взял бы автомат, – кивнул Лавр.

– Погоди, Лавр. – Комбат протянул к нему осеняющую руку. – Мы еще пройдем парадом по Красной площади. Все батальоны, которые защищали Донбасс. Проедем на танках, на самоходках, на бэтээрах, под флагами Новороссии. А это знамя взовьется над Кремлем. Победное знамя Красной Армии. – Курок тронул тяжелый, потемневший от времени бархат.

– А на Мавзолее кто будет стоять? – усмехнулся Лавр. – Ты, что ли?

– И я, и ты, и Рябина, и Артист, и Танкист, и Завитуха. Все отдадим честь Красному знамени, на котором кровь наших дедов и наша кровь!

Комбат повернулся к знамени. Приподнял бархатное полотнище, отороченное золотой бахромой, и поцеловал. Рябинин заметил, как в его глазах блеснули слезы.

Перед ним был верующий человек, верящий в справедливость, в Красное знамя, в Советский Союз.

«А я во что верую?» – И Рябинин вспомнил яблоню, которая приснилась минувшей ночью, с корнями, пьющими влагу из хрустального неба, с плодами, питающими земную жизнь.

– Ну, ладно, уговорил, комбат. Пойдем людям хлеб раздавать. – Лавр передал один мешок Рябинину, другой взвалил на плечо, и все трое пошли по селу.

В подвале разгромленного магазина в полумраке скопились старухи и дети. Пахло сыростью, тленом. Из дверей морозильника тянуло испорченной рыбой. Сквозь продых снаружи бил луч света. Нары у стен, скомканные одеяла, стол, на котором лежало несколько яблок, длинная скамья, где в ряд сидели старухи в платках и кофтах. К ним жались дети. Испугались вошедших, стихли. Только маленькая девочка в коротком платьице продолжала кружиться на тонких ножках.

– Здравствуйте, граждане, – бодро приветствовал их Курок, привыкая после солнца к сумеркам. – Командование батальона «Аврора» решило выделить из своих запасов некоторую часть продовольствия. Тут и мясные консервы, и сгущенка, и макароны. Одними яблоками не прокормиться. – Рябинин и Лавр вытаскивали из мешков банки, пакеты, буханки зачерствелого хлеба. Складывали на стол. – Мы вам все оставляем. Другие пусть приходят. Вы уж сами поделите, по справедливости.

Было видно, что Курок испытывает удовлетворение, наделяя измученных людей продовольствием. Эта была не только гуманитарная акция, но и действие, скреплявшее дружбу между батальоном и местным населением.

– Спасибо вам! – жалобно благодарила старуха.

– Храни вас Господь. Как без пенсий, без магазинов жить? Совсем отощали, – вторила слезно другая.

– Вчера был бой. – Курок воздел руку, как оратор, обращаясь к старухам. – Танки противника в сопровождении пехоты пытались прорваться к Петровке и выйти на стратегическое шоссе Донецк – Луганск. Но мужественными и слаженными действиями батальона «Аврора» противник был остановлен и обращен вспять. Мы сражались за вас, дорогие граждане. За вашу свободу. Ваше село остается свободным и будет таковым оставаться.

Рябинин испытывал неловкость, слушая комбата. Тот, казалось, не чувствовал нелепости своей пафосной речи в этом тоскливом подземелье, среди понурых старух и испуганных детей. Маленькая девочка перестала танцевать, обратила к комбату свое бледное личико. Рябинин видел ее хрупкую шейку, шаткие ножки, прозрачные волосы, на которые падал луч света.

– Ой, горе ты, горе! – тяжело вздохнула рыхлая старуха в красной кофте. – Думаю, чем все терпеть, выйду из подвала, и пусть меня снарядом прибьет, чтобы не видеть всю эту беду. А с этими что будет? – Она притянула к себе двух белоголовых мальчиков. – На кого их оставлю? Ихние мать и отец отъехали в Россию, сказали: «Скоро вернемся». И нету их.

– При немцах лучше было, – скрипуче произнесла древняя старуха, замотанная в теплые платки и шерстяные кофты. – Немцы хаты людям оставляли. А тут все хаты побили. Как зимовать? Ни газа, ни дров. Померзнем. Из зимы никто не выйдет.