Крестом и стволом - Михаил Серегин

– Пойми, Мишка! – обнимал главврач священника за могучую шею. – Все твои потуги напрасны в принципе! И не расстраивайся ты из-за этого изолятора! Твои распрекрасные прихожане тебя нагло и беспардонно ис-поль-зу-ют! Ты понял? Им выгодно строить из себя христиан, потому что тогда ты, со всей своей неуемной энергией, становишься их союзником! Понял?

– Любой христианин мой союзник.

– Но они-то другие! Как ты не поймешь… Ты думаешь, кто-нибудь из них отдаст последнюю рубашку своему ближнему? А фигушки с маслом! – Главврач попытался состроить дулю, но даже эта простейшая операция у него уже не выходила. – Они все катятся вниз! И процесс не остановить. Знаешь, сколько сейчас в нашем вонючем Усть-Кудеяре передозов? Не зна-аешь. А у меня статистика. Много. Очень много. И ничего ты с этим не сделаешь, потому что не сможешь.

– Почему?

– А по кочану! Потому что такая планида! И проституток уже почти на конвейере поставляют. И работают они там за гроши, и на иглу моментально садятся. И знаешь почему? Не потому, что христианского смирения не имеют! Отнюдь! Потому что гордыни нет.

– Гордыня – тяжкий грех, – констатировал священник.

– Гордыня – спасение наше, – покачал головой Костя. – Потому что упасть еще ниже не позволяет. Что, не согласен?

Отец Василий уже и не знал, что ответить. Он чувствовал, что Костя не прав, что в само его рассуждение изначально вкралась какая-то роковая ошибка, но одурманенные спиртом мозги слушались плохо, и противопоставить он ничего не мог.

– Оставь их всех в покое. Отпевай своих старушек да крести младенцев, и огро-омную пользу принесешь! А в мирское не суйся, не твоя это вотчина, не твоя.

– Как не соваться? – горестно спросил священник. – Я – пастырь над овцами сими.

– Для них Сталин был настоящий пастырь, а ты – никто, ты – тьфу! Поп… И глас твой – глас вопиющего в пустыне!

– Верно говоришь, – печально признал священник. – Но я хочу приносить людям спасение, ибо всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь.

– Ты про геенну огненную? – весело изогнул бровь главврач. – Так этого, похоже, почти никто не минует.

– Да, – согласился отец Василий. – Господь милостив, но придет час, и он очистит гумно свое и соберет пшеницу свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым.

– Эко ты задвинул! – с восхищением посмотрел на товарища Костя. – Внушаешь!

* * *

В следующие несколько дней события развивались со скоростью экспресса. Священник не знал, кто именно проболтался о недавнем ночном происшествии с ним и тремя неудачливыми налетчиками, – может быть, что-то видевшие медсестры травмопункта, а может, и сам Костя, но на отца Василия, и прежде вполне уважаемого, прихожане стали поглядывать с каким-то особым выражением.

Вскоре диакон Алексий рассказал, что в народе отца Василия считают еще и главным зачинателем вспыхнувшей очередной раз кампании по возвращению вкладов трудящихся из какой-то финансовой «пирамиды» начала девяностых, а также благословителем и непосредственным руководителем регулярного измазывания белых пластиковых дверей фирмы «Топ-модель» солидолом. А про давнюю войну между священником и Ковалевым усть-кудеярский народ даже не счел нужным говорить – об этом и так знали все, от старых до малых. Тем более что недавние переговоры в шашлычной только усилили эту уверенность – скрыть что-то в Усть-Кудеяре не было никакой возможности.

Трудно сказать, кого они в нем видели – нового благородного Айвенго или своего, насквозь понятного Добрыню Никитича, но только храм стал наполняться почти до отказа, и, как подозревал священник, вовсе не для того, чтобы исполниться благодати, а исключительно чтобы собственными глазами лицезреть необычного попа.

В результате резко возросло количество продаваемых свечей и заказанных панихид, а финансовое положение храма еще раз мощно скакнуло вверх. Но для отца Василия такая мирская слава была абсолютно нежеланной, он перестал ходить в храм и из храма пешком, а предпочитал передвигаться в автомобиле, постоянно озираясь по сторонам в поисках возможного «хвоста» или еще каких «мстителей от капитала». Ну и, естественно, вечно ждал от прихожан очередного дурацкого предложения забросать какого-нибудь «зарвавшегося буржуя» тухлыми яйцами или гнилыми помидорами.

Впрочем, причины происходящего были ему совершенно понятны: в огромной деревне под гордым названием «город Усть-Кудеяр» давно созрела революционная ситуация, и не хватало только вождя. Люди отказывались верить, что причины их бедственного положения кроются в них самих – в слабости, гордыне и отсутствии любви к ближнему. Они не понимали, что единственный путь к спасению – это смирение, вера и постоянное, неуклонное совершенствование самих себя.

Так что когда уже заплатившие по триста пятьдесят долларов задатка и обозленные долгим ожиданием виз в Испанию местные мужики избили охранника обещавшей работу фирмы «Круиз» и повышибали в офисе все стекла, отец Василий не стал дожидаться, когда ему присвоят сомнительное звание «зачинателя и благословителя», и поехал к своему духовнику, иеромонаху Григорию на исповедь.

* * *

Иеромонах Григорий не удивился его визиту совершенно.

– Наслышан, наслышан о твоих подвигах, – сокрушенно покачал он головой.

– Грешен, – опустил голову отец Василий.

– Это уж точно, – согласился иеромонах и вздохнул. – Не думал я, что такое с тобой произойдет. Нет, – предупреждающе вздернул он ладонь, когда отец Василий хотел пояснить ситуацию. – Не надо, не оправдывайся. Я все понимаю, сам таким был… годков семьдесят тому назад. Все думал устроить царствие божие на земле. Нет, конечно, я себе в этом не признавался, но хотел. Ох как хотел!

Иеромонах холодным испытующим взглядом заглянул отцу Василию в глаза и неожиданно дружески хлопнул приунывшего священника по плечу:

– Не горюй! Пойми главное: господь сам знает, когда и чему срок. Я знаю, что ты это как бы понимаешь, но принял ли ты это всем сердцем? Смирился ли ты перед его волей до конца?

Отец Василий не знал, что ответить.

– Людям незрелым кажется, что церковь еще слаба, – печально покачал головой иеромонах. – Потому что нам еще приходится принимать награды из рук безбожных правителей и вроде бы как ограничивать свое влияние храмовой оградой и кабинетами властителей.

– Но разве это не так?! – аж подскочил отец Василий от совпадения этих слов со своими невысказанными мыслями. – И разве мы станем сильными, если не будем…

– Подожди! – жестко оборвал его иеромонах. – Я сказал: так думают люди незрелые… Они не понимают, что у церкви нет нужды в «такой» силе. Они не ведают, что для слова божьего, сотворившего этот мир, нет в нем никаких преград!

Отец Василий словно провалился в пустоту – это было чистой правдой.

– Пост и покаяние! – сурово приказал иеромонах. – Ибо сказано: «Врач! Исцели самого себя!»