ВИТЧ - Всеволод Бенигсен

— Берите. Чай, сахар.

— Спасибо.

Зонц опустил пакетик в чашку, задумчиво проследил, как тот тонет, а затем поднял голову.

— Ну, я готов.

— В смысле? — смутился Максим.

— Задавайте ваши вопросы.

— А… Ну, собственно, он один: что произошло с При-вольском и при чем тут я?

— Это два вопроса, — спокойно заметил Зонц, выуживая ложкой промокший чайный пакетик.

— А у меня лимит? — разозлился Максим.

— Ну что вы, — добродушно сказал Зонц. — Впрочем, позвольте, я начну издалека.

— Надеюсь, не с древних греков?

— У вас сегодня прямо приступ сарказма, — улыбнулся Зонц, но эта улыбка вкупе с холодной синевой глаз быстро превратилась в довольно-таки неприятный оскал, и Максим подумал, что слегка перегнул палку.

— Извините, — сказал он тихо и отхлебнул кофе.

— Несмотря на все пространные теории Гусева, говорящего об относительности, плевках в супе, если помните, и прочей ерунде, реальность такова, какова она есть. И три составляющих нашей реальности тоже таковы, каковы есть.

— Это какие?

— Ну как. Государство, народ, интеллигенция. Наш неизменный любовный треугольник. Но мы никак не можем определиться, кто чем должен заниматься.

— Вы действительно начали издалека. Надеюсь, до моего вопроса мы сегодня дойдем?

— Дойдем, дойдем, не переживайте. Мы находимся в неком замкнутом круге. Вот народ получает себе правителей.

— Выбирает.

— Это все видимость, — поморщился Зонц. — Заслуживает, если уж на то пошло… Что заслуживает, то и получает.

— Ну хорошо, — согласился Максим, хотя ему очень не нравилось слово «получать» — как будто правителей рассылают по почте бандеролью.

— Короче, народ получает себе правителей. Что делают правители с интеллигенцией? Правильно, приручают. Интеллигенция, лишенная остроты бытия, развращается, становится зависимой и теряет свое лицо. Вслед за интеллигенцией, поскольку сознательная часть народа вольно или невольно ориентируется на нее, обезличивается и народ. Обезличенный народ превращается в стадо и выбирает себе очередного правителя, которого заслуживает и который приручает…

— Но ведь есть же демократические страны. Там правителей, может, тоже заслуживают, но они никого не приручают.

— А это просто иная форма замкнутого круга. Ведь народ способен точно так же развратить и приручить интеллигенцию, как и государство. В итоге начинается стремительное движение вниз по спирали. Обезличивается интеллигенция, пытающаяся угодить народу. Обезличивается народ, подминающий под себя интеллигенцию.

— Прямо мания безличия по Блюменцвейгу.

— А так и есть. Только Блюменцвейг хотел перевести это в какую-то бытовую плоскость — диагнозы ставить какие-то, ВИТЧ, шмитч, глупость, короче. А я говорю о том, что надо вывести интеллигенцию из этого круга-треугольника. Пусть государство занимается народом, а народ — государством. А интеллигенция должна заниматься самой собой. Только тогда она будет независимой и свободной. Как это, собственно, и происходит в прогрессивных демократических странах. Потому что пока она находится в связке с народом или государством, борется ли она за или против, неважно, она вредна. Когда служит самой себе, полезна. Вы ведь человек эрудированный. Вспомните, в чем был гений Пушкина, точнее, одна из сторон его гения. Что он первым публично положил с прибором, простите за выражение, на государство и народ. Вспомните:

Иная, лучшая потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от народа —

Не все ль равно? Бог с ними.

Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать…

У меня довольно паршивая память на стихи и не менее паршивый уровень образованности, но эти строчки, как видите, я зазубрил, как «Отче наш». Все, все до единого пытались перетянуть его то на одну, то на другую сторону. И пуф! Нулевой результат. Но Пушкин опередил время. И ошибся страной. Потому что в России ничего не изменилось с тех пор. Поэт больше, чем поэт. Или меньше, чем поэт. А это все чушь. Поэт есть ПОЭТ.

— Пушкин много чего писал, — усмехнулся Максим. — В том числе и «я мещанин, как вам известно, и в этом смысле демократ».

— Ну, это он лукавил, и вы это знаете не хуже меня. Какой к черту мещанин из такого гения? Не смешите. Впрочем, я не хочу вдаваться в литературоведческие дебри. Там темно, страшно, и вы меня забьете цитатами, как загнанного в капкан медведя.

— Медведь огромный — вот нахал — ребенка не моргнув сожрал, — задумчиво произнес Максим, но потом очнулся. — Я только не пойму, почему вы упираете на Россию. На Западе тоже масскульт, серость, мейнстрим — полный джентльменский набор.

— Э, стоп! — покачал головой Зонц. — Вот тут-то и зарыта наша собачка. Европейское, да и американское общество давно прошло этап поклонения искусству. Времена, когда человек говорил «я — поэт», и все падали ниц, давно канули в Лету. Сознательно или само собой, но демократическое общество четко разделило понятия массовой и элитарной культуры. Элитарная не влияет непосредственно на жизнь общества, она живет своей жизнью. В результате чего она вообще ни от чего не зависит, кроме финансового положения отдельно взятого художника. И общества эти демократичны, то есть народны. В России же до сих пор тянется это культивирование художника. Ля-ля-ля духовность, ля-ля-ля культура. Это только мешает. У нас чуть что, так «мы дали миру Чайковского и Достоевского». В Америке никакому политику в голову не придет говорить: «Мы подарили миру Фолкнера и Сэлинджера» в качестве доказательства влиятельности и эксклюзивности страны. Американский политик знает, что писателей не дарят. Писатель живет сам по себе. Страна ему помогает настолько, насколько любому гражданину, и он плевать хотел на мнение государства о его творчестве, как и государству плевать на мнение художника о нем. Американец может сказать, что Америка — страна с большой культурной традицией, но не более. Никаких дарений. И западное общество прекрасно существует. Если, конечно, само себя не прикончит всякими политкорректностями и прочими перегибаниями палки. А простому народу до лампочки, есть ли в Америке балет и кто там танцует.

— У нас тоже, — усмехнулся Максим.

— Не совсем. На генном уровне мы помним, что у нас есть хороший балет, которым можно гордиться.

— Я что-то не пойму… А чем плохо то, что народ тянется к высокому?

— В принципе нет, но… в России плохо. Потому что у нас другой менталитет. Интеллигенция на генном уровне думает, что она что-то должна народу, а народ думает, что интеллигенция ему что-то должна. Вечные взаимные должники. Из этого вытекает следующая картинка. Стоит у яблони мальчик и тянется за яблоком. Дотянуться не может. Что он делает? Наклоняет ветку. Это первый вариант. А второй вариант: яблоко одушевленное и думает, что оно должно само попасть в рот мальчику, и готово спуститься к нему. Иными словами, либо интеллигенция идет в народ, либо ее наклоняют.