Магнат. Люди войны - Николай Соболев

Самолеты окончательно скрылись из вида, офицеры разбрелись по своим местам. Снова затрещало и запиликало радио. Уловить, какая часть вышла на связь, я не мог, только надеялся, что это голоса наших «говорящих с ветром», которых ради секретности придали всем радиостанциям.

— Группа «Дуррути» разворачивается для атаки, — склонился ко мне лейтенант, но я уже сам уловил название в речи радиста.

«Разворачивается» — это значит, она перестроилась в пять колонн, по числу прорубленных с немалым трудом просек. Три следующих часа я ходил, как привязанный, около радиостанции — полки шли в атаки, после появления одного нашего танка боливийцы втянули свой левый фланг, отчего вся группа Хосе вполне успешно (не считая неисправных машин) вышла в назначенную точку.

— Ваши люди перерезали дорогу, сеньор Грандер, — сиял лейтенант.

— Уточните, они окапываются или нет? Если они не работают лопатами, то руки им нахрен не нужны, я лично их пообрываю.

— Так и передать? — изумился лейтенант.

— Так и передайте. Можете добавить, что неокопанный боец — преступник.

— Зачем так строго?

— Затем, что за них сейчас возьмутся с двух сторон.

Еще полчаса — и Хосе сообщил, что они отбили первую, слабую контратаку. Боливийцы при виде заходящих во фланг танков попросту сбежали, не дав им сделать и выстрела.

Полковник Карлос Банцер пытался сбить группу Хосе и освободить дорогу на Сааведру, до вечера он трижды бросал своих солдат в бой. Но почти две сотни пулеметов, пять пусть малокалиберных, но пушек и три десятка минометов не дали ему шанса. К тому же Эстигаррибия давил с севера, и выделять силы против Хосе боливийцам с каждым часом становилось все труднее. Убедившись в бесплодности боливийских контратак, генерал приказал роте Хавьера начинать рейд по тылам и до выхода на запланированные точки держать режим радиомолчания.

А я изводил себя и хотел туда, к ребятам, но рядом все время ходил Ларри, которому Панчо делегировал свои полномочия на прострел колена. А сам он вился около штабных, хотя наверняка рвался в бой, как мы изначально планировали!

Но после того, как танков стало три из-за поломки трейлера, делить их на две группы стало бессмысленно, тем более, что задача им ставилась общая. Вот и остался Панчо при штабе и при мне, но где он там шныряет — неизвестно. А Хосе ударил одним кулаком и пока действовал вполне успешно.

Ночь прошла тихо, тут во мраке не воюют — и выучка слабая, и карты хреновые, запросто можно вломить не противнику, а своему.

Зато утром обнаружилось, что исчез Панчо, причем не один, а с разъездным «Атлантико» и двумя бойцами. Сменившиеся часовые дрыхли, а кто нет — неопределенно махали руками в разные стороны. Не знали ничего и в штабе у генерала, но там своих забот выше крыши, бой вокруг Алиуаты разгорался с новой силой.

— Новости есть? — я ввалился в палатку к радистам.

— У Хосе все в порядке, в Исла-Пой сегодня проверяют полосу…

— Запроси Хосе, там Панчо не появлялся?

Радист принялся бубнить в эфир позывные Дуррути, но дозвался только тамошнего радиста — Хосе укреплял оборону. Но радист побожился, что никакого Панчо у них нет.

— Блин, авантюрист хренов… От Хавьера есть что?

— Тишина.

Ну, хоть так. Случись там какая драка, нам бы сообщили, а то и привезли раненых, правда, медики наши только начали перебазироваться из Исла-Пой.

— Новостные станции слушал?

Радист замялся — на дежурстве это не приветствовалось, но в минуты затишья, а особенно ночью, все шарили по диапазонам, пытаясь хоть как-то себя занять.

— Не жмись, что в мире?

— В Монтевидео Панамериканская конференция, в США празднуют, — лаконично доложил радист.

— Чего вдруг? Депрессия кончилась? До Рождества-то еще далеко.

— Сухой закон отменили.

Вот и закончился тринадцатилетний геморрой под девизом «Хотели как лучше, а вышло как всегда». Конституция США обзавелась Двадцать первой поправкой, отменяющей поправку Восемнадцатую — случай уникальный, но англо-американская правовая система вообще затейлива. Лазейку конгрессмены себе оставили, оговорив право штатов ограничивать производство, продажу и употребление алкоголя, но в условиях депрессии и сокращения бюджетов не так уж много округов сохранят запрет.

Рынок, естественно, поколебался, и я прямо-таки уверен, что Ося не упустил своего. А насчет преступных синдикатов, выросших и окрепших в условиях борьбы за трезвость, пусть голова болит у властей.

До полудня на 31-й километр ушла наша колонна снабжения из восьми грузовиков, но доехали только шесть — один сломался, второй словил бомбочку с боливийского самолета. Но Хосе держал оборону уверенно, продолжая закапываться в землю, а вот Хавьер молчал.

Сейчас бы посыльного к нему на мотоцикле отправить, да только нету у нас мотоциклов, не предусмотрел, надо на будущее себе записать, чтобы не забыть.

Немного отвлекло от беспокойства за ребят прибытие четвертого танка. Ремонтники со вчерашнего утра возились на дороге с неисправным танковозом, но все-таки справились. Посылать его на подмогу я не стал — у Хосе все в порядке.

Только после обеда, когда я изнывал от беспокойства, Панчо вынырнул из небытия, но ничего не сказал, а сразу бросился на кухню. Глядя, с какой скоростью он молотил кашу из тапиоки, даже не сдобрив ее маслом, я понял, что сейчас соваться к нему с вопросами бесполезно.

Наконец, он выскреб миску досуха, закусил полоской вяленого мяса и блаженно присосался к стакану терере.

— Как говорит наш друг Ося, где у нас случилось? — тряхнул я разомлевшего от еды Панчо.

— Мотался в Исла-Пой.

Я прикинул расстояние, в одну сторону никак не получалось меньше трех, а скорее четырех часов. И не потому, что дорога плохая, а потому, что по ней везли все необходимое для наступающих дивизий. Самое нудное последнее плечо, от узкоколейки до «фронта». Даже если Панчо встал до рассвета, то все равно он же не приехал-уехал, он там какое-то время провел.

— Ты рехнулся? — выдал я результаты своих расчетов.

— Почему?

— Блин, это как ты гнал?

— Нормально, даже не особо торопился.

— И чего тебе приспичило?

— Москитные сетки, — Панчо невозмутимо выковыривал из зубов волокна мяса.

— Я тебя сейчас пришибу, если ты немедленно не расскажешь, в чем дело!

Вид оскорбленной невинности с довольной рожей Панчо сочетался плохо, но он старался:

— Ну вот так всегда, делаешь людям добро, и тебя же пришибут. Ладно, не зуди, я про твоего