Безумие - Дмитрий Кончаловский

В общем, провели инвентаризацию.

Результаты впечатляющие. Как прошел вечер, вы уже знаете. Ничего нового.

Следующие несколько дней работали плотно. Сюжеты про штурм Минутки, про снайпершу, про стариков, вообще про жизнь в городе. Мы с Пехотой даже шутить начали. То есть это он наконец начал, я всегда шутил. Работа вообще сплачивает.

Гриша, кажется, немного прибалдел от ежедневных включений. Я включался, когда вообще ничего не было. А при нем уже пресс-центру пришлось наконец начать работать. Столько событий: в город вошли, больницу взяли, молочный завод, консервный, Старопромысловский очистили, Черноречье, наконец, Минутку взяли — не скрывать же.

И все равно Гриша прибалдел. Это я понял тогда, когда он придумал новую форму журналистского творчества — он у меня в прямом эфире интервью брал.

А затем вообще стал намекать, что неплохо бы по очереди выходить. Но тут он щелбан получил. Имею я право отдохнуть? А отдыхать было с чем, я уже говорил.

Да, интересная деталь, пока не забыл. Как-то раз шлялись мы с Мухой по лагерю, так, без особенной цели, просто гуляли, и забрели в расположение Тоцкой дивизии. А дивизия эта в авторитете была — при штурме Грозного важную роль сыграла, Минутку, кстати, десантники вместе с ней брали.

Идем, значит, гуляем, ничего особенного — палатки, кунги, за палатками на площадке ряды танков, штук двадцать, не меньше. Это мотострелковый полк был, кто не знает, мотострелковый — это не стрелки на мотоциклах, это когда пехота на БТРах при поддержке танков. Такие вот армейские байкеры. Но это вам, может быть, интересно, а мне уже надоело все до смерти.

— Муха, — говорю, — надоело-то все как!

— А че надоело-то? Нормально.

— Да что нормально? Что нормально?! Я вот чего понять не могу — мы, ладно, приехали — уехали, поработали, ну, месяц, ну, два. А потом опять возвращаемся к нормальной жизни. А они-то как?

— Кто?

Нет, вы не подумайте, Муха вовсе не тупой. Он… своеобразный. У него какая-то своя, внутренняя действительность. И он в ней благостно существует, а к нам возвращается неохотно. Для этого ему требуется пинок. Либо фигуральный, либо буквальный.

Я прибег к буквальному.

— А? Ты че?

Он попытался ответить мне тем же, но не тут-то было. Дело в том, что Ханкала уже вполне обустроилась к тому времени, в наиболее благополучных частях были даже дорожки выложены бетонными плитами. Но после пинка Муха, понятное дело, с дорожки слетел и завяз по колено в асфальте.

Я подал ему руку.

— Ты че?

— Че-че, тебя другим способом к жизни не вернуть.

— А… и че?

— Так вот я и говорю, как они-то?

— Кто?

Я строго посмотрел на него. Муха сосредоточился. Было почти физически видно, как его мозг отматывает наш раговор назад. Отмотал. Лицо просветлело.

— А-а-а, ты про военных?

— Ну да. Они же не только на войне так живут. И в местах постоянной дислокации, в степях там каких-то, ведь все то же самое — палатки, кунги. Да и другие, кто в гарнизонах, не намного лучше устроены. И ради чего? Зарплата — копейки, служба — тоска. Я мотив понять не могу.

Муха задумчиво посмотрел на меня, помолчал. Показалось, что он опять уходит в астрал. И вдруг молвил:

— Они Родину защищать хотят.

Я махнул рукой:

— Брось. Двадцать пять лет в оренбургских степях Родину защищать? Муха, — мы же не на партсобрании.

— Ну, вот, сейчас же защищают.

— Так это звездный час! Слава богу, раз в пятьдесят лет бывает, если Афган не считать. И то непонятно, что там защищали, да и здесь, если честно, тоже. Этого, Муха, для серьезного мотива мало.

— А это еще не все.

Дима стал сосредоточенно счищать налипшую грязь. Я молча наблюдал за ним, казалось, он опять ушел в себя. Это длилось довольно долго. Наконец я не выдержал.

— Эй, Муха, ты еще здесь?

— Да здесь я, здесь. Ты кончай пинаться. Я просто обдумываю, как тебе объяснить, чтоб ты понял.

Прозвучало это как-то немного обидно.

— А я что, тупой, по-твоему?

Муха продолжает счищать грязь.

— Может, ты и не такой тупой, как кажешься, просто вопрос очень тонкий, я вот думаю, как объяснить.

Я не знал, как реагировать на такую тираду. Решил для верности обидеться еще раз.

— А может, это ты тупой, если объяснить не можешь?

Муха выпрямился, вытер штык-нож о штаны, засунул его в ножны, повернулся ко мне. Лицо его было серьезным.

— Понимаешь, все дело в том, что они просто панки.

Я чуть не упал в асфальт.

— Кто?

— Военные. Они те же панки, только в камуфляже. Вот тебе и мотив, и кайф.

Я молчал. А что я мог сказать? Муха продолжил:

— А че ты удивляешься? Ты посмотри, как они разговаривают: «если вы хотите что-то сказать, то стойте и молчите»; «кто не хочет разгружать люминий, тот будет загружать чугуний» — это же кайф! А на БТРах погонять, а «парашки» пожрать? А заорать «рота, подъем»? Ты же сам всегда так орешь, тебе самому все это нравится.

— Гхм… ну, вот… мне как раз это все надоело.

Муха оценивающе посмотрел на меня.

— Вот. Именно! Потому что ты — не настоящий панк.

Интересная версия, правда? Продолжать этот разговор я счел для себя небезопасным. Поэтому решил переменить тему.

— Ну ладно, панк — не панк, а все равно разнообразия хочется.

Не успел договорить, вижу — вот оно! Разнообразие! По бетонной дорожке навстречу нам шел человек. Не просто человек — это был ОБРАЗ. Пожилой, седой, в усах, в пилотке, грудь в медалях. Даже форма, показалось, была образца сорок третьего года. Как в кино. Откуда, думаю, здесь такое?

— Муха, смотри.

Муха поворачивается.

— Ой…

— Как думаешь, тоже панк?

— Точно, если не сказать… хиппи.

Двинулись навстречу, поравнялись.

— Добрый день.

— Здрасьте.

Лицо обветренное, морщинистое, багровое, густые седые усы, усталые глаза. Мы все видели такие лица — на кадрах кинохроники: советские солдаты на улицах освобожденных Варшавы, Будапешта, Праги. Их осыпали цветами. Пожилые солдаты. Последних призывов — молодые уже почти все к тому времени погибли.

Я представился. Он улыбается, молчит, немного смущен. Потом говорит:

— Меня здесь Дедом кличут. А вообще меня Виктор зовут.

Я тоже смущен, но знакомство завязать необходимо.