Жесткая посадка - Михаил Кречмар

Это был серьёзный враг – пожалуй, самый опасный из тех, что встречались мне за мою жизнь. На побережье Охотского моря рокот вертолёта никогда не относился к желанным звукам, за исключением очень уж редких случаев, когда он означал спасение для группы погибающих моряков или туристов. Но в последнее время дело спасения утопающих всё больше становилось делом самих утопающих, и вертолёт над береговой кромкой означал или проверку, или инспекцию, или ещё какую-нибудь неприятность такого же рода. Заслышавшее гул вертолёта береговое братство рассыпалось по кустам, как афганские партизаны, капитаны «москитного флота» ставили свои утлые судёнышки среди прибрежных рифов и скал, моля Господа, чтобы усталый взгляд пилота или рыбоохраны не различил его на фоне обрывистых берегов, и только пастухи оленьих стад никуда не могли деться от вынырнувшей неизвестно откуда винтокрылой машины.

Вообще, должен сказать, что ещё очень давно, когда я летал на борту такого же воздушного корабля уничтожать волков, охотившихся за оленьими стадами, я задумывался о том, что вертолёт является самой могущественной истребляющей машиной, доступной человеку, так сказать, на бытовом уровне. Многотонная, грохочущая винтами, воющая турбинами громада подавляет психику, заставляет терять голову и принуждает людей даже с очень крепкими нервами совершать непредсказуемые поступки. Сам факт возможности ткнуться на землю и высадить десант практически в любом месте плюс ощущение того, что наблюдатель с воздуха всевидящ и следит за каждым твоим движением, – о, эта штука посильнее «Фауста» Гёте, как сказал когда-то человек, не имевший никакого отношения ни к «Фаусту», ни к Гёте, ни к вертолётам.

На самом деле эта штука в полевых условиях была посильнее всего на свете.

Только очень точный расчёт, равно как и собственная отвага, были способны принести нам победу над этим монстром. И здесь, в отличие от засады на Янранае, главная роль принадлежала мне.

Как и ожидалось, серо-зелёное чудовище прошло прямо перед скалой, за уступом которой прятался я, полностью засыпанный ветками кедрового стланика, в какой-то полусотне метров, и взмыло вверх, постепенно разворачиваясь и ложась на обратный курс. Ветер дул со стороны моря, и, по всем лётным наставлениям, подход у «восьмёрки» к месту аварии оставался всего один. Заяц разбил свой незадачливый «НЛО», зацепившись прямо за тот гребень скалы, где я устроил свою засаду, и этот же гребень должен был стать роковым и для наших врагов.

Вертолёт уже снижался, его грузное тело стремилось к земле, удерживаемое на весу только винтом, размеренно разрубающим воздух так же, как винт мясорубки врубается в мясо. Вот он поровнялся со мной – внимание, самый опасный момент: если он сейчас заподозрит что-то неладное, у него остаётся возможность уйти вверх и уже потом тщательно проутюжить все окрестности с безопасной высоты всей огневой мощью находящейся у него на борту группы.

Глаза воздушного монстра уставились на меня плексигласовым носом кабины, чуть качнулись вверх… вниз… экипаж выравнивал машину перед посадкой… и тут, о Боже, заскользил вниз, видимо, выбрав себе подходящее и ровное место для того, дабы устойчиво разместить на речном берегу свою массивную китообразную тушу.

И тут я, из максимально устойчивого положения, открыл огонь по самому слабому месту машины – её экипажу, упакованному в прозрачную сферу носовой части корабля.

Снизу, с другого борта долины то же самое сделал Илья из трофейного пулемёта, но расстояние, с которого ему приходилось стрелять, было метров сто – даже сто пятьдесят, в то время как я крошил кабину с тридцати метров, находясь сверху и спереди.

Кто-то из экипажа в какой-то момент даже рванул управление, пытаясь уйти вверх и вперёд, но машина уже качнулась вбок, и я, меняя магазин карабина, ощутил, как скала дрогнула под моими ногами – это лопасти винта, одна за другой, как огромные клинки, врубались в камни и, искорёженные, загибались в воздухе самыми причудливыми очертаниями. Я подбежал к краю обрыва. Вертолёт, словно гигантская брюхатая рыба, бился на ложе Слепагая, точно так же, как несколько дней назад это делала наша машина: блестящие куски турбин и дюралевой обшивки отлетали от него, словно пластинки чешуи, хвостовая балка молотила кустарник, и из вспоротого брюха и развороченных баков фонтаном хлестало горючее. А затем подбежавший сверху со склона Егор кинул вниз зажжённый факел фальшфейера, и машину охватило бушующее, гудящее, торжествующее пламя.

«Серебро и огонь!» – выкрикнул я про себя, уложив одним выстрелом пылающую фигуру, пытавшуюся выбраться из сверкающего хаоса разлетающегося на куски от ударов собственного ротора вертолёта, – так же, как час назад Егор перерезал горло последнему оставшемуся в живых часовому.

За вспышкой пламени никто даже не заметил, как отгрохотали и остановились пошедшие вразнос турбины, как последний раз в безумном порыве выгнулась и застыла, упёршись в валун, хвостовая балка, как с грохотом упали с горба монстра корпуса турбин. Все мы ждали, когда из горящего фюзеляжа выскочат другие, объятые пламенем, люди – люди, которых точно так же надо было немедленно уложить выстрелами…

Никто не выскочил.