Ведьма Черного озера - Андрей Воронин

— Вот жизнь! — с веселым изумлением воскликнул Юсупов. — Когда и впрямь плетешь глупейшие небылицы, тебе верят, как святому пророку. А как только решишь просто от скуки, для разнообразия сказать чистую правду, над тобой начинают потешаться — дескать, вот загнул загогулину!

— Правду, — проворчал пан Кшиштоф, осторожно трогая большим пальцем курок спрятанного под полой полукафтанья пистолета. — Да кто вам рассказал этот вздор про какое-то золото? И почему вы пересказываете его мне так, как будто видели все своими глазами?

— Вот именно, видел! — воскликнул Юсупов с непонятным пану Кшиштофу весельем. — Бросьте валять дурака, Огинский, вы давно все поняли, это видно по вашей каторжной физиономии!

— Уж кто бы говорил о каторжной физиономии! — фыркнул пан Кшиштоф. — Ведь если я вас правильно понял, именно вы возглавляли эту шайку! Так кто же из нас в таком случае каторжник?

— Я, — спокойно ответил Юсупов. — Но каторжная физиономия при этом все равно у вас. Вы в зеркало на себя смотрели?

— М-да, — озадаченно проговорил пан Кшиштоф. — При иных обстоятельствах за подобные слова я непременно вызвал бы вас на дуэль. Но теперь я как-то не уверен, что это возможно. Послушайте, а с чего это вы так разоткровенничались?

— Настроение, — невнятно ответил Юсупов, разжигая трубку. — Такое уж у меня сегодня настроение, пан Кшиштоф. И потом, вы мне где-то симпатичны, и в глубине души я очень рассчитываю на взаимность. Может быть, вы тоже откроете мне кое-какие секреты?

— Черта с два, — грубо огрызнулся Огинский. Пока его собеседник добывал огонь, по старинке стуча кресалом о кремень, он успел взвести курок пистолета, не боясь, что Юсупов услышит щелчок, и теперь чувствовал себя относительно спокойно. При таких условиях можно было и поговорить. — Вы не ксендз, чтобы я перед вами исповедовался. Скажите лучше, каким это ветром вас занесло в разбойники? Вы весьма уверенно носите мундир и изъясняетесь как человек, получивший недурное воспитание.

— Вообразите себе, — сказал Юсупов, — никому этого не рассказывал, а вам, так и быть, расскажу. Мы с вами родственные души, так какого дьявола скрытничать? Мы оба рискуем, и цель у нас одна...

Огинский к этому времени несколько успокоился и теперь с растущим интересом приглядывался к собеседнику. Его поведение настолько не лезло ни в какие ворота, что пан Кшиштоф поневоле начал принюхиваться: уж не пьян ли Юсупов? Но вином от поручика не пахло, чем пан Кшиштоф был весьма разочарован.

— Так вот, Огинский, — продолжал лжепоручик, окутываясь дымом, — со мной, представьте, вышла преглупая история. Я действительно служил, и притом именно в гусарах, и даже в чине поручика. В каком полку, не скажу, да это и не имеет значения. В августе двенадцатого года я, как и многие другие, имел несчастье угодить в это чертово пекло под Смоленском, был контужен разорвавшейся едва ли не у самых моих ног гранатой, сочтен убитым и брошен на поле боя на растерзание воронам. Надобно вам сказать, что в ту пору я вел себя как последний дурак и сам искал смерти. Незадолго до начала войны со мной вышла одна некрасивая история, и мой дядюшка, старый негодяй, лишил меня наследства. Был такой граф Лисицкий, не слыхали? Он вскоре умер довольно неприятной смертью, дом его сгорел дотла, но мне-то от этого было не легче! Итак, я вымещал свое разочарование в жизни на французах, пока им это не надоело и они не попотчевали меня гранатой. То еще было угощение, скажу я вам! От него у меня как-то очень быстро прояснилось в голове, и, лежа среди истерзанных трупов, я понял, что вся жизнь моя была одной большой ошибкой. Увы, исправлять ее было поздно — меня взяли в плен французы, и я гнил у них в лагере почти до середины сентября. Потом мне удалось подговорить несколько человек бежать. Одной ненастной ночью мы прикончили часового обыкновенным булыжником, забрали у него оружие, одежду и были таковы. Надеюсь, вы сами понимаете, что о возвращении в действующую армию никто из нас даже не помышлял. Какой смысл по собственной воле кидаться из огня да в полымя? Если бы я предложил своим товарищам такое, они бы просто подняли меня на смех, а то и проткнули бы тесаком, отобранным у француза. Словом, мы ушли в лес, сделавшись так называемыми партизанами. Постепенно наша небольшая компания обросла мужиками из окрестных деревень. Кормить эту ораву становилось все труднее, управляться с нею сделалось и вовсе невозможно... Слышали бы вы их разговоры! Одни кричат, что Бонапарт пришел на Русь, чтобы дать мужикам волю; другие рвут на себе рубахи, утверждая, что в подметных письмах сплошное вранье, и что волю им даст государь император после победы над нехристями...

— Ясно, — сказал Огинский. — И тогда вы сами предложили им волю. Из своих, так сказать, рук, своею милостью.

— Вы все схватываете на лету, — похвалил Юсупов. — Сразу чувствуется опытный человек, умеющий, когда нужно, повести людей за собой, чтобы после столкнуть их в какую-нибудь зловонную яму и по их спинам перебраться на противоположный ее край. Представьте, они мне поверили!

— Стадо бессмысленных скотов, — проворчал Огинский, — вот что такое ваш русский народ.

— Отчего же? Не вам, поляку, об этом судить. И потом, в отличие от Бонапарта и нашего горячо любимого государя, я действительно дал им волю! Те из них, кто избежал французской пули, казачьей сабли, каторги и пеньковой веревки, гуляют на свободе по сей день. Ну, скажите, разве я их обманул? Им никто не указ, они ни перед кем не гнут спины и живут в свое удовольствие — коротко, но чертовски весело.

Пан Кшиштоф презрительно фыркнул в усы.

— Фу-ты, ну-ты, — сказал он, — полюбуйтесь на этого благородного разбойника! Ну и сидели бы в лесу со своим пьяным сбродом. Чего же вы сюда-то полезли?

— А золото, Огинский! Как же быть с золотом? Неужели вы думаете, что я так и оставлю его на дне этой лужи дожидаться, пока придет кто-нибудь вроде вас? Кстати, откуда вы-то про него узнали? Только, умоляю, не надо делать большие глаза и изображать оскорбленную невинность. Я вам все рассказал без утайки, теперь ваш черед.

Пан Кшиштоф пожал плечами.

— Извольте. Вы можете не верить, но мне это золото действительно ни к чему. Оно — просто ставка в большой игре. Выигрыш сулит мне прибыль, по сравнению с которой эти две телеги с краденым барахлом — сущий вздор. А откуда я узнал... Что ж, должен вас разочаровать. Вы вовсе не так тщательно истребили конвой, как вам казалось. Один из драгун выжил, сумел добраться до своих и поведал Мюрату о судьбе его драгоценного обоза.

— Ну и что это объясняет? Хотя постойте-ка... Уж не хотите ли вы сказать, что вас послал сюда сам Мюрат? Вот так штука! Так вы еще и французский шпион?! Так сказать, представитель законного владельца... Господи, вот умора!

С этими словами он расхохотался — насколько мог судить пан Кшиштоф, совершенно искренне. Этот смех задел Огинского за живое сильнее, чем весь предыдущий разговор. В смехе Юсупова звучало такое пренебрежение!

— Простите, — вытирая тыльной стороной ладони выступившие на глазах слезы, сказал Юсупов, — я действительно несколько одичал среди своих ребятушек. Совершенно отвык от хороших манер! Вы уж не взыщите... Так вот что я вам скажу, пан Кшиштоф: мне жаль, что вы напрасно проделали такой путь и подвергли себя риску быть опознанным и брошенным в темницу. Увы, увы, напрасно! Я здесь, и я не намерен уступать вам то, что по праву принадлежит мне. Нет, молчите. Делиться с вами я тоже не стану, да и вас это, я полагаю, не устроит. Вряд ли Мюрат поверит, что это не вы присвоили половину его добра.