Возвращая долги… - Максим Михайлов

с вами, каждый маленький винтик должны быть великими, настоящими, достойными уважения. Только так, и никак по-другому… Каждый должен чем-то пожертвовать, внести какой-то вклад… Каждый, кто считает себя русским… Не знаю, не могу подобрать слова, они звучат не так, как мысли, кажутся глупыми и выспренними. И пусть по определению любое сказанное слово – ложь, но здесь и сейчас, для этих смотрящих на меня людей, Россия – это я, все русские – это я, и от того, как я поступлю будет зависеть, останется ли Россия в их сознании великой страной, или нет… Плевать на то, что будет потом, плевать, как решат и что будут делать в этот раз те, кто правит моей страной, но в холле этой гостиницы, перед двумя десятками осетин с автоматами, Россия будет великой державой. Потому что так решил я. Я так хочу, и так будет! Я уже один раз предал и их, и себя, и свою страну, не ублюдочную Эрэфию, а Российскую империю, мировую державу в которой так хотел жить… Предал, прикрываясь какими-то высшими соображениями, опираясь на холодную логику, маскируя ею свой страх. Но теперь все, хватит! Больше этого не случится! Лучше умереть стоя…

Мои пальцы цепко сомкнулись на теплом цевье автомата раненого осетина, ощутили его приятную уверенную тяжесть, и автомат принял меня, качнулся сам собой приноравливаясь к моей ладони, будто шепнул тихо: "Не дрейфь, хозяин, все будет хорошо. Прорвемся!"

– Знаменский, ты псих! Что ты делаешь?! Зачем тебе это оружие? – зашипел трагическим шепотом у меня за спиной Фима.

Я даже не обернулся, мне было не до него. Я был полностью поглощен автоматом, поднял его к лицу, разглядывая и сам себе не веря. Нет, таких совпадений не бывает. Просто не может быть. Но в этот раз чудо все-таки произошло. И это однозначно было добрым предзнаменованием. Я держал в руках свой собственный автомат. Тот самый, с которым семнадцать лет назад расстался на этой земле. Вот как бог привел снова встретиться. Ну здравствуй, старый друг, как ты жил без меня все эти годы? Соскучился, наверное, по хозяину… А уж я-то по тебе как… Да, точно, вот и памятные до сих пор полустершиеся от времени три четверки счастливого номера, а вон и знакомая царапина на крышке ствольной коробки. Я нежно провел по ней пальцем, будто лаская домашнюю кошку. Вот оно как встретиться довелось… Ой неспроста, чую я, эта встреча… Не бывают такие совпадения случайными, не иначе, как тот, что следит за нами с небес хочет дать мне еще один шанс переделать уже раз здесь сделанное, вот и намекает эдак ненавязчиво, подсунув вновь прямо в руки то самое оружие, что так и не выстрелило семнадцать лет назад, не сделало того, что должно было быть сделано.

– Знаменский, ты слышишь меня, или нет? Совсем охмурел, контузия малохольная?

Черт, кто это там еще шипит под руку? Разворачиваюсь и взглядом натыкаюсь на разгневанно пыхтящего Фиму. Ах, да, еще же и этот ушибленный долларами фотограф тут крутится! Значит говоришь, концептуальная фотография, с разоблачениями звериного лика южноосетинского сепаратизма? Заказ от бритишей, да? И платят, наверное, неплохо, на Иудину долю редко кто из покупателей скупился…

– Я кому сказал не отходить от стойки! – гаркаю в лучших традициях нашего ротного старшины. – Что, бляха, за бандитское поведение в боевых условиях?! На кукан не терпится?! Ща мигом организуем!

Вряд ли кто-нибудь в этой жизни хоть раз говорил с маэстро Федорцовым в подобном тоне, по-крайней мере реакцию фотограф выдал что надо: вжав голову в плечи и словно разом уменьшившись в росте, он от неожиданности зажмуривается и инстинктивно прикрывает руками лицо, словно боится, что его сейчас будут бить. Может и правда боится, кто знает, чего ждать от явно сошедшего с ума художника. Да еще эта фирменная армейская "бляха" невольно подцепленная от сержанта миротворца, вообще офонареть можно!

– Фима, – зову его тихонько. – Фима, ты чего? Я же пошутил… Ну! Открой личико, Гюльчатай!

Одноклассник осторожно приоткрывает глаза и недоверчиво на меня косится. Осознав, что все вроде бы в порядке, что перед ним снова нормальный и привычный я, а не глянувший только что откуда-то изнутри лоховатого уличного художника монстр, зараженный армейским маразмом в худшей его форме, Фима несколько приободряется и произносит значительно:

– Придурок ты, Знаменский, придурок и полный удолбыш! И не спорь! Ты на хрена эту железяку ухватил? А если сейчас, не дай бог, тут грузины появятся? Они же тебя шлепнут без всякого разбирательства, только за то, что она вообще у тебя в руках. Чего лыбишься, идиот? Ничего смешного я не сказал!

– Это точно, – соглашаюсь я. – Какой уж тут смех… Не появятся здесь грузины, Фимка, не появятся…

– Чего это ты так уверен?

– Потому, Фима, уверен, что сейчас возьму эту, как ты выражаешься железяку и сам пойду к ним навстречу. Пойду и не дам им сюда дойти…

– Чего? – лицо одноклассника расплывается в какой-то совсем обалделой гримасе. – Куда ты пойдешь? Ты что, совсем вольтанулся? Нет, похоже, тот кирпич тебе все же мозги сильно отшиб…

– Все, Фима, не верещи! – несколько сильнее чем следовало бы хлопаю его по плечу, чтобы он наконец заткнулся. – Я объяснил бы тебе, зачем иду, но ты не поймешь. Не стоит и стараться напрасно. Так что думай что я сошел с ума, что меня контузило, думай все что хочешь, но не мешай. Просто не мешай мне, ладно?

С минуту он испытующе заглядывает мне в лицо, видимо еще надеясь, что все сказанное просто шутка, что вот сейчас я рассмеюсь и отброшу в сторону эту страшную неизвестно зачем взятую "железяку" и вместе с ним полезу в подвал, прятаться от обстрела. Наконец до него все же что-то доходит, и он с каким-то растеряно плаксивым выражением на лице хлопая глазами произносит тихо:

– А я? А как же я? Обо мне ты подумал?

Это звучит так беспомощно, так по-детски, что с трудом верится, что произносит эту фразу здоровый тридцатипятилетний мужик, скорее такие интонации подошли бы женщине, моей несуществующей жене, например, это она могла бы что-нибудь подобное простонать мне вслед, укоряя за то, что я ее бросаю совершенно одну. Я даже останавливаюсь на секунду, удивленно оборачиваясь на своего одноклассника.

– Что ты, Фима? Что? Ты большой уже мальчик, сам сможешь о себе позаботиться, главное не подбирай с полу страшных железок, а то придет дядя-грузин и поругает!

Несмотря на весь трагизм звучащий в Фимином голосе, а может быть именно