Оружие для Слепого - Андрей Воронин

Прошло несколько дней с того напряженного дня, когда квартиру в Столешниковом переулке посетила съемочная группа английского телевидения. Жизнь в доме вернулась в прежнее русло. Иван Николаевич Лебедев, как всегда, вставал в половине шестого, хотя чувствовал себя неважно. Он списывал все свои хвори и недомогания на преклонный возраст, на непостоянство погоды, на усталость, которая никак не проходила.

Все-таки дать четырехчасовое интервью, толково ответить на очень сложные, а иногда и каверзные вопросы английского журналиста – дело непростое. Все вопросы готовились заранее, и над ними работала целая группа специалистов своего дела, а отвечать на них приходилось почти без подготовки. Этим интервью академик, крупнейший ученый как бы подводил черту под своей жизнью. Нет, это не была точка в конце предложения. Для Ивана Николаевича это было скорее тире. Ведь оставался архив, ведь было множество теоретических разработок, а главное, продолжал жить и творить его лучший ученик – Кленов.

Вес время за эти несколько дней после интервью Ивана Николаевича тревожило недоброе чувство, не давало сосредоточиться, успокоиться, с головой погрузиться в работу. Когда в кабинет входила жена, Иван Николаевич снимал очки с толстыми стеклами, устало опускал их на лист бумаги и, глядя на свою супругу, улыбался, пытаясь скрыть недомогание.

– Ты что, переживаешь? – с тревогой спрашивала Надежда Алексеевна.

– Из-за чего? – пожимал плечами академик.

– Я полагаю, тебя мучит один-единственный вопрос, – решилась она однажды.

– Ну, попробуй, отгадай, ты же меня не первый день знаешь. Но я уверен, сейчас ошибаешься.

Жена покачала головой и грустно улыбнулась:

– Ты переживаешь, дорогой, из-за того, что приехали англичане, а не российские журналисты. Ведь наши-то о тебе не вспоминают, словно тебя и нет.

– Ас чего они должны обо мне вспоминать? Юбилея никакого у меня не предвидится.

– Ну как же, как же… Скоро двухтысячный год, все человечество, все цивилизованные государства как бы подводят итого тому, что сделано.

– Э, нет, это не мой юбилей, – улыбался старый академик, – это юбилей Иисуса Христа, а он поважнее меня будет. Как-никак, не без его участия наш мир по ею пору крутится и продолжает жить. А обо мне еще вспомнят, до конца тысячелетия есть время. Наши телевизионщики и ученые знают, что я здесь, в Москве, сижу в своей квартире и никуда от них не денусь. Придет время, они позвонят, и я не откажу, естественно.

– А сколько они тебя травили, сколько крови испортили, ты об этом будешь вспоминать?

– Кто – они?

– Как это кто? Ты разве забыл статьи в «Правде»?

– Да брось ты, дорогая, кто плохое помянет, тому глаз вон. Я есть, и слава Богу. Писали плохо… А о ком у нас плохо не писали? Государство у нас такое, менталитет такой у нашего народа. Сегодня хвалят взахлеб, а завтра с пеной на языке поносят, обвиняют во всех смертных грехах. От этого никуда не денешься.

Вспомни ученых, вспомни писателей, политиков: приходят новые и начинают поливать своих предшественников грязью, приписывать им всякие гнусности. Не сами, конечно, им дают указание. А журналисты и вовсе как собаки – им крикнули «Фас!», они и бросились. Работа у них такая.

– Ладно, ладно, Иван, работай спокойно. Вот тебе чаек. Но выглядишь ты, надо сказать, неважно: круги какие-то под глазами, и лоб весь в испарине..