Урочище Пустыня - Юрий Сысков

вошла в генную память моего народа. И твоего, думаю, тоже. Расскажу — не поверишь. Однажды я окликнул командира поискового отряда. По отчеству. Его все звали по отчеству. Он шел последним. И обернулся на мой зов. Представляешь? Он оглянулся! Я совершенно уверен, что он не мог меня видеть. Но несколько долгих секунд он смотрел мне прямо в глаза. И он почувствовал это, да, почувствовал! Трудно сказать, что он при этом испытал. Но по его обмершему лицу было видно, что эта встреча потрясла его… И теперь он будет искать меня всюду, куда ступит нога поисковика. До тех пор, пока не найдет…

Садовский заметил, что возле его джипа кто-то вертится. Он подкрался к своему полноприводному другу и схватил за шиворот кучерявого, который, склонившись над раскрытым багажником, внимательно изучал его содержимое. Тот потрепыхался немножко и затих, как котенок, взятый за шкирку.

— А ты лопату не брал? — спросил вражеский лазутчик, чтобы как-то объяснить свои недвусмысленные манипуляции.

— Грозный брал, Гудермес брал, Бамут брал… А лопату не брал, — спокойно глядя ему в глаза, сказал Садовский. Даже в немецкой пилотке и символом дивизии СС «Totenkopf» в правой петлице этот типчик мало напоминал истинного арийца. Почему-то вспомнился «некий жидовин», о котором упоминал блаженный Алексий.

Кучерявый поелозил еще чуть-чуть, но видя, что версия с лопатой явно не лезет ни в какие ворота, потерянно спросил:

— А туда ли я попал?

— Ты попал, но не туда, мой немецко-фашистский друг. Скажем так: ты просто попал.

— Эй, прикурить не найдется? — в отчаянии пискнул кучерявый.

— Прикурить фашистам давал мой дед. В этой самой местности. В сорок втором, — уточнил Садовский.

— Отпусти, блин… Хватит лютовать, земляк… — совсем уж по-сиротски проскулил он.

— Папаша Мюллер тебе земляк. А теперь слушай внимательно. Сначала я тебя придушу. А потом прикопаю. В твою могилку я положу шмайсер, эсэсовский нарукавный ромб и томик Бальмонта. Для эстетического равновесия.

— Поделись сигареткой — будешь мне лучшим другом после Гитлера, — все еще жалобно, но понемногу начиная хорохориться проговорил кучерявый.

— Кури, гитлерюгенд, — сказал Садовский, отпуская одессита и протягивая ему сигаретную пачку.

Надо было, конечно, как следует проучить его. И вместе с тем хотелось все-таки понять, что за каша у него в голове. Откуда вообще берутся эти ребята с характерной челкой, глазами оттенка гашеной извести и пузырящимся от идей расового превосходства мозгом. И самое главное — как такое стало возможным на Украине, потерявшей в годы войны едва ли не каждого пятого. Тем более в городе-герое Одессе. Почему в ней взяли верх беснующиеся толпы озверевших нациков и футбольных фанатов, не отличающих эсэсовскую символику от пиратского флага?

Это было непостижимо.

— Зачем ты нацепил на себя все это? — спросил он.

— Не твое дело, — буркнул кучерявый, понимая, что опасность миновала.

— А как же холокост?

По жгучему взгляду, брошенному исподлобья, Садовский понял, что в своих догадках блаженный Алексий был недалек от истины.

— Ты шо, Циля Израилевна, допрос мне как первоклашке учинять?

— Икону у старика ты украл?

— Не. Я и у тебя ничего не крал. Сам искал краденое…

— И что пропало?

— А что упало, то и пропало. Zero problemo!

— Ясно…

Докурили молча. Стало очевидно, что разговор не получится. Нелегко достучаться до человека в человеке, если в нем разбужен примат. А стихия примата — стая…

Давно замечено, думал Садовский, что все беды наших соседей начинаются, как только они поворачивают свои алчущие взоры на Запад и проникаются верой в свою исключительность. За этим неизбежно следует лихорадочное перекраивание истории и мифотворчество без границ. В этом перевернутом мире русофобия становится не только профессией отдельных одиозных личностей, но и способом существования целых партий и государств.

Конечно, трудно любить Россию — страну, где разбиваются дороги, асфальтируются цветники и цементируются детские площадки. Где вор крадет у вора и от бюрократии не застрахован никто, даже сами бюрократы. Это то волшебное место, в котором удивительное уже не удивляет, а поразительное — не поражает. Здесь клопов и тараканов исстари сжигают вместе с избами, воду носят в решете, а абсурд обрел крепость и незыблемость традиции. И не понятно — то ли гениев перестала рождать земля русская, то ли дурак измельчал.

Легче, конечно, отгородиться от нее. Вырыть ров, натянуть колючую проволоку, установить пограничные столбы. Это самый простой путь. Ведь Россия — враг и агрессор. А как же иначе? Кто веками угнетал незаможных украинских селян и устроил голодомор? Кто отжал Крым? Кто затеял заваруху на Донбассе?

Застарелые обиды и вздорные обвинения, национализм изо всех щелей, пор и дыр, местячковый фашизм… Упав на благодатную почву, все это рано или поздно переходит в стадию ярко выраженной паранойи.

Жаль, конечно, Украину. Из самой богатой республики Советского Союза она превратилась в беднейшую страну Европы, униженную, выпрашивающую подаяние у Международного валютного фонда и раболепствующую перед сильными мира сего. Но мог ли избежать этой участи народ, который отрекся от своей истории, упразднил День Победы и сделал национальным героем Бандеру?

— Ладно, иди, — сказал Садовский, тычком в челюсть провожая непрошеного гостя. — Поймаю еще раз — убью. Честное пионерское…

— Шоб я тебя так забыл, как я тебя помню! — с обидой произнес кучерявый.

— И поосторожнее там. Старожилы говорят — последние солнечные деньки. Потом пойдут дожди, грибы, партизаны…

Садовский окинул взглядом свои вещи, пытаясь определить, не пропало ли что-нибудь. Заглянул в рюкзак и по некоторым признакам понял, что там завелась мышь. Осторожно выложив все крупные предметы, он устроил ей показательный шурум-бурум. А когда заглянул в рюкзак снова встретился взглядом с поседевшим в одно мгновение зверьком.

— Беги скорей, — проворчал он. — И расскажи всем своим, что бывает, когда пакостишь целому подполковнику запаса…

Тут он заметил записку, прижатую дворником к лобовому стеклу.

«Не спрашивай, кто я. Просто приходи. В полночь. Крайняя по дороге в Пустыню изба. И не зажигай света. Я буду одна…» — было написано в ней.

Почерк ему ни о чем не говорил, бумага — полоска, оторванная от старой газеты — тоже. Никаких геральдических знаков, выходных данных или следов губной помады. Кто бы это мог быть?

Возможно, предположил Садовский, ответ кроется в тексте послания, между строк. Впрочем, это было бы слишком просто. Света с маленькой буквы и пропущенной запятой может оказаться кем угодно. Инженером, к примеру. Полковником. Кем-то из его нукеров. И даже всеми ими вместе взятыми. Женщина как приманка. Что не исключает вероятности того, что Света именно Света, а не группа товарищей, какая-нибудь другая особа женского пола или