Капкан для Скифа - Александр Чернобук

Я протер промасленной ветошью канал ствола, рамку, патронник, затвор и рабочую поверхность ударника. Неторопливо собрал пистолет. Теперь он идеально вычищен и в меру смазан. Полюбовался на матовую поверхность пээма, бросил в мусорное ведро использованную ветошь и паклю, завернул в тряпку и убрал в тумбочку чистящие и смазывающие средства. Повертел в руках ПМ, передернул затворную раму — дослал патрон. Прицелился в свое отражение в зеркале. Немного поборовшись с желанием нажать на спусковой крючок, победил. Опустил ствол, не выстрелив. Отсоединил магазин. Передернул затвор еще раз. Патрон выпал. Снарядил его снова в магазин, защелкнул на место обойму. Проверив предохранитель, засунул ствол в кобуру и спрятал в шкаф.

Взглянул на часы. Скоро пять. Заснуть уже все равно не удастся — можно не насиловать организм. Схожу-ка я в спортзал. Надеюсь, в это время он пуст — не люблю заниматься в толпе. Шестнадцатиэтажное общежитие укомплектовано наполовину из спортсменов, так что импровизированный спортивный зальчик (созданный нашими же руками) постоянно переполнен.

Принятое решение мне понравилось. Я незамедлительно облачился в спортивный костюм, натянул кроссовки и направился со своего седьмого этажа на первый, где спортзал и был. Лифт, по не понятным мне соображениям, на ночь отключали, и я, размышляя над этим неправильным явлением, зашлепал резиновыми подошвами по ступенькам.

На площадке между четвертым и пятыми этажами стояло очаровательное создание. Молодое и симпатичное. Девчонку не портили ни взлохмаченная прическа из белокурых волос, ни слезы на глазах, ни нервно подрагивающие руки, которым она искала место и никак не находила. Одето милое создание было в спортивный костюм и резиновые тапочки. Это чудо у нас в общаге я видел впервые. Остановился:

— Что, сон плохой приснился? Это бывает, здесь столько бродит неприкаянных душ студентов, безвинно зарезанных на экзаменах. Их не стоит бояться — они опасны только во время сессий.

Она посмотрела на меня, и я заметил в ее глазах огонек надежды:

— Вы понимаете, я абитуриентка. Поселилась в четыреста двенадцатой комнате. Приехала поступать… А там… — она, не договорив, заплакала уже навзрыд.

— На какой факультет? — для поддержки разговора спросил я и прислушался. С четвертого этажа слышался хохот, музыка, неродная речь. Все ясно. Нацмены гуляют. Вольготно им у нас. Хмельно и весело.

— На экономический.

— Экономический — это хорошо. Стране как раз не хватает толковых специалистов. Художников, композиторов, поэтов, писателей всяких хоть пруд пруди. А толкового экономиста, который сможет страну из кризиса вывести, так до сих пор и нет. Я надеюсь, ты будешь первой финансовой леди нашего государства.

— Угу, — она продолжала плакать.

— А ну, объясни толком. Не реви, — я попытался посмотреть на нее сурово. Не хватало в какой-нибудь блудняк с нацкадрами влезть. Вдруг шмара какая-то левая, а тут я — Евгений-Робин Гуд. Хрен отмажешься потом. Но, взглянув на ее ангельское личико, невинные глаза, пухлые детские губы, не удержался и улыбнулся:

— Все, все. Бояться нечего, прекращай хныкать и рассказывай. Не пристало будущему экономисту такую сырость разводить. Все будет хорошо.

— Я… я… они… ключи, — она потихоньку успокоилась, — они живут рядом, в четыреста одиннадцатой. Негры…

— Так. Знаю.

— Знаете?

— Давно здесь живу.

— Ага, — она всхлипнула.

— Продолжай.

— Вот. Сначала пригласили в гости. Еще светло было. Я, конечно, отказалась. Потом, уже поздно вечером, забрали у меня ключи от комнаты, и я… боюсь.

— Сильно?

— Очень, — она вытерла маленькой ладошкой слезы и доверчиво посмотрела мне в глаза. — Не знаю, что теперь мне делать.

— Сама недавно приехала, еще никого не знаешь, пойти некуда? — закончил я за нее и немного смешался под ее взглядом. — Так получается?

Она кивнула:

— Познакомилась тут с двумя ребятами из четыреста девятой, но они как услышали, что там четверо негров — побоялись выходить.

— Не оскудела земля родная на героев. Тоже абитуриенты?

— Да.

— Хорошо. Подожди меня здесь, — я спустился на четвертый этаж.

— Куда вы? Их же четверо! — зашелестел в спину испуганный девичий голос.

— Четверо? — я обернулся с легкой усмешкой.

— Да, да, — она закивала головой.

— А мне послышалось: сорок. Никуда не уходи. Я скоро.

— Но…

— Ничего не бойся.

С эпицентром веселья я определился быстро. Хотя общая дверь во второй блок (а блоки в нашем общежитии — по шесть комнат, с автономными кухнями, душевыми и туалетами — всего по четыре блока на этаже) была плотно закрыта — музыка, звон, хохот недвусмысленно свидетельствовали о происходящем внутри. Когда я открыл дверь, литавры и барабаны ударили меня по перепонкам. Причем довольно чувствительно: «Хм, интересно, а что делают жильцы остальных пяти комнат? Впрочем, пардоньте — четырех, жиличка пятой проводит досуг на лестничной клетке».

Накатила волна злости — прошла через мозг и схлынула где-то в районе пяток. Я взял себя в руки и открыл дверь в четыреста одиннадцатую комнату:

— Доброе утро!

С таким же успехом я мог бы сказать: «Хау ду ю ду, гутен морген или салям алейкум». Музыка заглушала все звуки.

В небольшой комнатке находились четыре негра и две девицы. Двоих эфиопов я знал. Имена у них были какие-то экзотические, а в общаге называли их все просто: Боб и Мик. Учились они у нас уже не первый год — их русский был вполне сносным. Это радовало. Двое других мне были абсолютно незнакомы.

— Эге-ге-ей! Хижина дяди Тома! А-у-у-у-у! — произнес я довольно громко, пытаясь привлечь к себе внимание. Результат прежний — нулевой.

Один из неместных негров оживленно дискутировал с Бобом возле столика, заставленного бутылками и закусками, ближний угол стола был свободен, на нем четко прослеживались следы кокаиновых «дорог». Мик и второй неместный блаженно развалились в креслах, а абсолютно голые девицы, стоя перед ними на коленях, совершали характерные поршневые движения головами. Негры жмурились от удовольствия и, наверняка, урчали, но, опять-таки, из-за грохочущей музыки услышать это было невозможно.