Петля для скалолаза - Андрей Дышев

Карл Розенгейм, сослуживец Гельмута, с которым мы дважды встречались на «Миссии примирения», как-то появился в нашем альпклубе, где мы отмечали годовщину смерти Визбора. Мы выпили с немцем литра три пива, и его потянуло на откровения. И хотя Карл русским владел намного хуже, чем когда-то Гельмут, а мои навыки в немецкой разговорной речи, в связи с отсутствием постоянной практики, резко поубавились, я все же сумел выведать некоторые подробности о нашумевшем деле по продаже вейсенбургского замка Илоны Гартен.

Российский адвокат Лариса Алексеева, представлявшая на суде интересы мужа Илоны (Карл, к счастью, не знал, что это я был мужем), не сумела отсудить указанную в брачном договоре половину замка. Адвокат Илоны легко убедил суд, что сам брак Илоны нельзя считать действительным, так как муж преследовал явно преступные цели, и сослался на то, что, в отличие от Илоны, муж никакой недвижимостью, кроме комнаты в коммунальной квартире, не владеет.

И все же сумму в двести тысяч марок суд присудил Алексеевой. Эти деньги адвокату вскоре выплатила некая неофашистская организация. Позже в газетах промелькнуло сообщение, что адвокат Алексеева со своим мужем Лембитом Сандусом приобрели в окрестностях Кемптена виллу стоимостью около миллиона марок. Месяц спустя Алексеева погибла в автокатастрофе при достаточно загадочных обстоятельствах, а ее муж, продав виллу, исчез в неизвестном направлении. Ходили слухи, что где-то в Центральной Африке он открыл медицинскую лабораторию с достаточно скандальной репутацией.

О судьбе Илоны, моей несчастной Мэд, Карл ничего не мог сказать. Скорее всего она, чтобы сохранить себе жизнь, отказалась возвращаться в Германию и по сей день трудится на какой-нибудь удмуртской или мордовской инзоне.

Не знаю, остался ли в России кто-нибудь из родных Ларисы, кому я мог бы сообщить печальное известие о ее гибели. Лариса, сбегая с Сандусом за границу, не оставила после себя никаких следов. Бэл допрашивал «курицу» – хозяйку квартиры, в которой я провел незабываемую ночь и утро. Та никогда не знала Ларису и в глаза ее не видела. Вероятнее всего, Лариса заплатила рабочим, которые делали в квартире ремонт, и те «сдали» ей квартиру на ночь.

Что касается офиса, которому я обязан роковому знакомству с Ларисой, то она никогда там не работала, но несколько раз приходила к своей подруге Нинель Лебезинской, служившей в фирме специалистом по маркетингу. Нинель вскоре после отъезда Ларисы с работы уволилась, но разыскать ее оказалось делом простым. На допросе Нинель призналась, что понятия не имела о криминальных делишках своей подруги, а пару раз предоставила ей свой кабинет лишь для той цели, чтобы помочь «весело разыграть любовника».

Бэл долго отдувался за все просчеты приэльбрусской операции, но, слава богу, вышел сухим из воды и не подставил меня, хотя дорогу в кабинет следователя я запомнил настолько, что мог бы прийти к нему с завязанными глазами.

О порошке, который похитил у Немовли Сандус– Глушков, ничего не известно, и для каких целей Сандус может его использовать – одному дьяволу известно.

Бэл, как и мечтал, открыл частное агентство. Молодец мужик, умеет организовать работу и руководить коллективом.

Ну а я? А я работаю у него, веду отдел по проверке коммерческих соглашений и сделок. Иными словами, по просьбе клиентов тайно проверяю фирмы на «вшивость» – то есть определяю, насколько велика вероятность того, что моего клиента надуют.

Бэл меня хвалит. Он говорит, что у меня природное чутье на мошенников. Как сказать, но ему, наверное, виднее.

Единственное, что до сих пор не дает мне покоя и чего я никак не могу забыть, – это последний взгляд Мэд, брошенный мне сквозь стеклянную стену, навеки разъединившую нас.