Дойти и рассказать - Сергей Анисимов

* * *

Собственно, внизу у реки стрелять сейчас было больше не в кого. Четвёрка вооруженных автоматами сообразительных мужчин, пытавшаяся пройти по тому же оврагу, что и группа, дабы перекрыть ей путь отступления, наткнулась на точный и беспощадный огонь с просто смешной для снайпера дистанции – и полегла вся. Вадим с самого начала винил себя за то, что дом не удалось взять без шума, что привело к осложняющейся на глазах ситуации, но как раз в этом он был неправ. На самом деле в этот раз группу засекли ещё на подходе, и только то, что её цель невозможно было определить, плюс быстрота и решительность проведённого в доме захвата, не позволили местному отряду самообороны организовать засаду по всем правилам. Но, во всяком случае, способные держать оружие селяне начали с разных сторон стекаться в сторону весьма теперь точно определённого микромаршрута движения группы уже через минуты после того, как за забором одного из домов послышались выстрелы, а потом и женские крики. То, что именно в этом доме содержались давно признанные законной собственностью села русские строители, знали почти все, и явное стремление какой-то отмороженной команды бойцов федеральной армии их оттуда добыть было встречено с искренним возмущением.

Гораздо меньшее число людей знало о том, что в подвале этого же дома находится и новое приобретение старосты – привезённая ему офицером шариатской безопасности в обмен на какие-то услуги русская шлюшка, служащая приманкой для своего богатого папаши. Русский уже знал о судьбе дочки и был готов привезти деньги – которых, даже после получения офицером, тем, кто стоял над ним, и самим Усамом их законных процентов, хватило бы на закупку в Пакистане двух-трёх переносных зенитно-ракетных комплексов. Шлюшку всё равно не собирались отпускать живой, а поскольку давать пропадать молодому телу было просто глупо, то Усам счёл возможным разрешить и так уже много чем ему обязанному смотрителю зиндана и своему достаточно близкому товарищу с красивым и мужественным именем Ильберд использовать её последние недели так, как тому захочется.

Какая-то рано проснувшаяся и выглянувшая из соседней комнаты женщина стала причиной не полностью заглушенного выстрела в узком коридоре, и именно Ильберд, несмотря на свой объёмистый живот и весело проведённое ночью время, оказался тем «шустряком», который сначала ещё просто почувствовав что-то неладное, а потом услышав работу ПСС[41] за дверью, успел добраться до оружия и даже дать из окна несколько неприцельных выстрелов в сторону быстрого и сложного движения теней во дворе. Пуля в голову из распахнувшейся двери явилась для него тем, что в современном русском сленге уже принято называть «панадолом», то есть кардинальным средством успокоения, – но грохот его собственного пистолета уже успел разбудить соседей.

Если бы федералы пришли на броне, прикрытые с воздуха боевыми вертолётами, готовые жечь и сносить дома артиллерийским огнём – село покорилось бы, неспособное на серьёзное сопротивление. Но русских явно было немного, всего несколько человек, и то, что они, осознавая свою слабость и глупость, до сих пор молча сидели за глухим забором, распаляло сельчан всё больше и больше. Среди мужчин села было не слишком много тех, кто успел повоевать как в первую, так и во вторую войны, и при этом вернуться домой – но при этом многие, даже не имея непосредственного боевого опыта, вполне умели обращаться с оружием, и не желали упускать случая проявить своё бесстрашие в той ситуации, когда риска явно почти нет. Всё больше и больше мужчин собиралось у дома Ильберда, властно стуча в ворота прикладами автоматов, выкрикивая указания друг другу и с воодушевлением носящимся вокруг подросткам. Толпа понемногу растравляла себя тем оскорблением, которое неверные собаки нанесли им, явившись в их село без разрешения и по-воровски забравшись в дом уважаемого человека.

Шум и движение вокруг дома наверняка должны были отвлечь всё внимание пришельцев – и те из жителей Биноя, кто понимал, кто именно из русских военных может прийти в их село ночью без спроса, пользовались имеющимися минутами, чтобы достать и приготовить хорошо упрятанное тяжёлое вооружение, связаться с контролирующим село полевым командиром и получить от него первичные инструкции, и начать выдвигаться к дому в полной готовности к настоящему, серьёзному бою. С момента, когда запыхавшийся мальчишка сообщил Турпалу о том, что десяток федералов быстро выдвигается к центру села по каменистому руслу реки, сделать тот успел немало, но всего сделанного он не мог всё же считать достаточным. Какие бы лозунги не заучивались молодыми чеченцами под диктовку местных и иностранных инструкторов, бывалые бойцы знали, на что способен русский спецназ, и не собирались пренебрегать ни малейшей возможностью хотя бы немного улучшить свои шансы.

Турпал и Анзор, считающие друг друга ровней, и сейчас спешно набивавшие карманы разгрузок боеприпасами, полагали большинство своих односельчан не годными в бою с русским спецназом ни на что иное, кроме как сослужить самую примитивную роль – отвлечь противника шумом, стрельбой, криками и даже собственной смертью. Дав возможность настоящим бойцам победить тогда, когда они сумеют найти для этого момент… В глубине души оба были рады, что им не представилось возможности пойти с теми четырьмя, которые, торопясь и радуясь своей хитрости, собирались зайти в тыл вскарабкавшимся вверх, в село, русским. Их смерть, ещё мало кому в селе известная, послужила Турпалу и Анзору хорошим предупреждением. Теперь вокруг них, во дворе большого дома Турпала, начали собираться те, кто мог быть полезен не криком, а умением воевать. Умалт, Эльбрус, Ильяс, Канта, второй Канта, ещё человек шесть – все со своим оружием, злые и решительные. К моменту, когда они собирались идти со двора, прибежал давно посланный к старосте второй сын Турпала и растеряно сообщил, что самого́ уважаемого Усама нет, дверь в его комнату открыта настежь, а многочисленные родственники до сих пор считают, что он среди других у дома Ильберда – хотя его там точно нет, он уже проверил как следует.

Это было очень странно. То ли захватившая дом Ильберда группа была не единственной в селе, то ли… Так и не придя ни к какому определённому выводу, Турпал начал выдвигать свою команду в сторону возможного пути отхода русских, решив про себя быть ещё более осторожным. Если эти русские не совсем идиоты, то с такой цепляющейся за ноги нагрузкой, которой станут освобождённые пленники, на реку они больше не сунутся. Пришли по ней – это одно, но при попытке уйти тем же путём, уже будучи обнаруженными, русские рискуют превратить бой в тупое состязание количества работающих по цели автоматных стволов, шансов выиграть в котором у них нет никаких. То, что враги прошли в село так чисто и уверенно, воспользовавшись ходом, о котором и не каждый-то взрослый мужчина в Биное знал, было странно. Ещё более странным было то, что направились они прямым ходом в дом, где сейчас содержались рабы и русская соплячка, стоящая нескольких ПЗРК, способных на недели и месяцы до предела осложнить действия русской авиации.

Может быть, они пришли за ней? Это многое объясняет – но не объясняет но не объясняет то, что уверенная направленность их движения сочетается с глупостью во всём остальном. Ладно, сейчас русские отсиживаются в доме, и какое-то время даже могут в нём успешно продержаться, по этому поводу иллюзий у Турпала не было. Есть ли у них вторая группа? Ждут ли они помощи со стороны, то есть обычной деблокирующей колонны бронетехники, которая уже выдвигается в сторону Биноя? На то, чтобы организовать засаду на путях её возможного подхода у самого Турпала не имелось достаточно сил, а рассчитывать на отдавшего указание «наказать русских собак за наглость» «бригадного генерала», не способного даже укусить ближайший гарнизон, было просто смешно. К тому же, если рискнуть превратить быструю и чёткую операцию по ликвидации небольшой группы русского спецназа во что-то слишком серьёзное, то свалить всё, как это принято, на «залётных, и уже ушедших обратно в горы боевиков» уже не удастся. Подтянув действительно крупные силы, русские перебьют всех крикунов, сожгут село – и только потом будут отчитываться перед своим командованием на самом верху, перед Москвой, перед прогрессивной общественностью и всем цивилизованным миром. Слишком потом. Допустить это было нельзя.