Моя любимая дура - Андрей Дышев

– Тебя, гниду, придушить мало, – высказался я, ощупывая свое лицо, липкое от крови.

– Вот видишь, видишь! – заорал Дацык и попытался пробиться ко мне, но Альбинос снова толкнул его на стену. – Позволь мне его пристрелить! Дай я всажу ему пулю в затылок!

– Конечно! Ты привык стрелять только в затылок! Иначе не можешь, потому что страшно! – крикнул я, поднимаясь на ноги. – Водителю такси тоже в затылок выстрелил!

– Что?! Что?! – задохнулся Дацык. – Знаешь много?!

– Молчать всем! – крикнул Альбинос, да так властно, что Дацык тотчас заткнулся.

Я вытирал разбитые губы рукавом. Молодец, Лера, что купила мне красный комбез. Кровь не так заметна на нем. А если судить по тенденции развития сей тонкой драматургии, кровушки прольется еще немало.

– Чем ты недоволен? – спросил Альбинос, приблизившись ко мне. В отличие от Дацыка он не тыкал мне пистолетным стволом в лоб или под ребра. У него вообще руки были свободны.

– Ошибочка вышла, – сказал я. – Эту женщину я не знаю.

– Да врет он, скотина такая, нарочно нам мозги конопатит… – скороговоркой произнес Дацык, но Альбинос недвусмысленно замахнулся на него, и тот заглох.

– Как же не знаешь? – мягко возразил мне Альбинос. – Ты вместе с ней ехал из аэропорта в одном такси, потом привел ее к себе.

– Это еще не говорит о том, что это Ирина Гусарова, моя женщина.

– Это говорит о том, – неожиданно вставила Тучкина, появившаяся в дверном проеме сарая, – что ты совсем не разбираешься в женщинах.

– Сгинь с глаз моих долой! – заорал на нее Дацык и пнул ногой дверь.

– Что ж, – пробормотал Альбинос, почесывая затылок. – Прости. Но другой женщины у нас нет.

– Я ему так и сказал, Альбино, но эта скотина, как тупой ишак, все об одном талдычит, пидор, козел, кишки выпущу…

– Да замолчи ты! – рыкнул на него Альбинос и снова повернулся ко мне: – Что ж, тем лучше, правда? Ты должен радоваться, что твоя женщина не только жива и здорова, но ее вообще никто не похищал.

– Я уже не знаю, радоваться этому или нет, – пробормотал я и посмотрел на освещенные луной вершины гор.

– А что так?

– Он убежит, – заволновался Дацык. – Слышишь, Альбино? Он точно убежит. Сегодня же ночью! Ему бабу свою искать надо! Ты ему в глаза, в глаза посмотри!

– Убежишь? – спросил Альбинос.

Я промолчал.

– Вот видишь, видишь! – снова закричал Дацык. – Он молчит! Значит, точно сбежит!

Альбинос рывком развернул меня лицом к стене и завел мне руки за спину. Дацык, громко сопя над моим ухом, принялся туго связывать руки веревкой. Я не сопротивлялся, потому как это только себе в убыток. Чем сильнее сопротивляешься, тем обычно туже затягивают веревку.

– Здесь его оставим, – предложил Альбинос. – Тут ему будет хорошо – и тепло, и мягко.

– А эту, ошибочную, куда?

– С нами пусть ночует.

Похоже, Тучкина подслушивала под дверью, потому как тотчас высунула свою любопытную физию наружу и, с трудом сдерживая радость, сказала:

– Вот и правильно! А то я испугалась, что вы меня с этим сумасшедшим на ночь оставите. А я вам совсем мешать не буду. Я мало места занимаю и сплю тихо, как мышка. Альбинос, а вещи с собой сразу забирать или уже утром?

– Какие вещи?! – сдавленным голосом крикнул Дацык. – Ты не на зоне, сковородка ты без ручки! Стой тихо, и тебе все скажут!

– Поняла, поняла, – выставив перед собой раскрытые ладони, покорно произнесла Тучкина.

Альбинос толкнул меня в дверной проем. Дацык напоследок попытался еще раз ударить меня ногой, но промахнулся и со всей дури заехал по косяку. Я сел на нары и кинул взгляд на стол, где лежал маленький кухонный нож. Не успел подумать, что им запросто можно будет перепилить веревку, как Альбинос подошел к столу, взял нож, вилку и даже кусочек битого зеркала.

– Не надо, Вацура, – посоветовал он. – Не делай себе хуже.

– Ты, наконец, скажешь мне, что вам от меня надо?

– Завтра узнаешь, – ответил Альбинос, задул свечу и уже в полной темноте вышел наружу. – Спокойной ночи!

Хлопнула дверь, лязгнула арматура, и все стихло. Я лег на бок. Немного ныли руки, и болел разбитый нос. Мне оставалось только поразмышлять о том, как быстро заживут все мои болячки. Ни о чем другом мне не думалось, ибо в моей голове не осталось ни одной мало-мальски умной мысли.